СОЧИНЕНИЯ по творчеству А. Солженицина

 

  Cочинение «Солженицын — писатель-гуманист» Молиться надо о духовном: чтоб Господьс нашего сердца накипь злую снимал.А.И. Солженицын. “Один день Ивана Денисовича” Давно известно, что русская литература — это литература вопросов. Множество проблем названо отечественными писателями: “Кто виноват?”, “С чего начать?”, “Что делать?”. Мучительно пытаясь понять “Кто мы?” и “Что с нами происходит?”, художники слова старались своими творениями ответить на вопросы общества. Солженицын больше чем какой-либо другой русский писатель отвечает на вопрос “Кто — мы нынешние?” через вопрос “Что с нами происходит?”. “Не результат важен… А дух! не что сделано — а как. Не что достигнуто — а какой ценой”, — не устает повторять он, выявляя ложные нравственные основы общества.Яркой чертой отечественной словесности является изображение жизни человеческой в страдании. Ведь так складывалась русская история, что выражение “смотреть в глаза правде” мы понимаем как “смотреть в глаза страданию”. Крепостничество, революция и гражданская война, коллективизация, террор тридцатых годов и Отечественная война, годы культа и застоя — все это не просто жизненные эпизоды, а сама жизнь.Через страдания человека мы постигаем страдания народа — страдания человечества. Поэтому роль настоящего писателя, живущего общей судьбой со своей страной, — роль страдательная.Обязательно в русской литературе появляется писатель, который, пересилив свою собственную страдальческую судьбу, решался говорить о людском несчастье не от своего, а от народного имени.Одним из таких творцов стал А. И. Солженицын. Не случайно, размышляя о роли художника слова, он выделяет в соответствии с литературными традициями XIX века два типа писателей. Один “мнит себя творцом независимого духовного мира и взваливает на свои плечи акт творения этого мира”. Другой знает над собой силу высшую: не “им этот мир создан… художнику дано лишь острее других ощутить гармонию мира, красоту и безобразие человеческого вклада в него — и остро передать это людям”.Искусство и, в частности, литература обладают возможностью рассказать людям о них самих, раскрыть тайники души, понять человека и помочь ему не погубить лучшее, что скрыто в нем. Это основные принципы гуманизма, на которых строится творчество писателя.Первым, “дебютным” выступлением в печати стала повесть об одном счастливом дне з/к Щ-854 “Один день Ивана Денисовича”. Это был тот редкий в литературе случай, когда выход в свет художественного произведения в короткий срок стал событием общественно-политическим. Замысел автора был строг и прост, почти аскетичен — рассказать час за часом об одном дне одного заключенного, от подъема и до отбоя. И это была тем большая смелость, что трудно было себе представить, как можно остаться простым, спокойным, естественным, почти обыденным в такой жестокой и трагической теме. Самое же парадоксальное и смелое, что автор выбирает из длинной череды дней, проведенных Иваном Денисовичем за колючей проволокой, день не просто рядовой, но даже удачный для Шухова, “почти счастливый”. К чему это? Не хочет же он в самом деле уверить нас, что и в лагере “жить можно”? Но ведь и о мере несчастья человека можно дать понятие, рассказав о том, что кажется ему счастьем. Все, к чему давно притерпелись глаза Ивана Денисовича, что вошло в его быт и стало казаться обычным, по существу своему страшно и бесчеловечно. И когда мы читаем в конце повести, что Шухов засыпал “вполне удоволенный”, потому что на дню у него выдалось много удач: в карцер не посадили, на Соцгородок бригаду не выгнали, в обед он “закосил” лишнюю кашу и т.д., — это приносит нам не чувство облегчения, но чувство щемящей, мучительной боли.О прошлом Ивана Денисовича знаем мы мало. Жил Шухов в маленькой деревне. Началась война — на войну пошел и воевал честно; потом армию окружили, многие попали в плен, но Шухов из плена бежал, его обвинили в измене: мол, задание немецкой разведки выполнял. “Какое ж задание — ни Шухов сам не мог придумать, ни следователь. Так и оставили просто задание”. Умирать ни за что ни про что было глупо, бессмысленно, противоестественно. Шухов выбрал жизнь — хоть лагерную, скудную, мучительную, но жизнь, и тут задачей его стало не просто выжить как-нибудь, любой ценой выжить, но вынести это испытание судьбы так, чтобы за себя не было совестно, чтобы сохранить уважение к себе.У Ивана Денисовича руки рабочего человека, а глаз мастера, повадка мастера. Чтобы лучше понять Шухова, надо помнить, что он не так прост, чтобы ко всякому труду, какой он ни будь, относиться без разбора. Работа, рассуждает Иван Денисович, “она как палка, конца в ней два: для людей делаешь — качество дай, для дурака делаешь — дай показуху”. Та работа, что зазря или по пустому принуждению, не по душе Шухову.Вот тут и проявляется интересный парадокс, связь с общей идеей повести. Когда на картину труда принудительного как бы наплывает картина труда свободного, труда по внутреннему побуждению, это заставляет глубже и острее понять, чего стоят такие люди, как наш Иван Денисович и какая преступная нелепость держать их вдали от родного дома, под охраной автоматчиков, за колючей проволокой.Кроме труда, другая внутренняя опора Ивана Денисовича, помогающая ему жить и “утверждаться”, — это его отношения с людьми: соседями по вагонке, товарищами по бригаде. Едва ли не на каждой странице мы убеждаемся, что годы каторги не заставили Шухова озлобиться, ожесточиться. Но в нем сохранились вопреки всему доброта, отзывчивость, сердечное, благожелательное отношение к людям, за которое ему в бригаде платят тем же.После Шухова бригада — второй главный герой повести Солженицына. Бригада — как нечто пестрое, шумное, разнородное, но в то же время и как одна большая семья (“Как семья большая. Она и есть семья, бригада”). Эти люди могут казаться со стороны жестокими, грубыми, но они никогда не откажут в поддержке. Поэтому неуместно рассуждать о “трагедии одиночества” Ивана Денисовича. Речь в повести идет о другой трагедии — трагедии честных людей, ставших жертвами произвола и насилия.В повести перед читателями проходят десятки лиц, соседей Ивана Денисовича по бараку, надзирателей, конвойных. И художественная концентрированность этого текста такова, что большинство из них, даже отмеченные двумя-тремя летучими штрихами, надолго остаются в памяти. Морской офицер Буйновский и добросовестный работяга Сенька Клевшин, бежавший из Бухенвальда, чтобы оказаться в советской неволе; московский кинорежиссер Цезарь Маркович в пушистой шапке и со своими столичными разговорами об искусстве; и опустившийся вконец, подбирающий окурки Фетюков… Крестьяне, солдаты, люди интеллигентского круга, они думают о многом по-разному и говорят о разном — не только о повседневном лагерном быте, но и о том, с чем связано их прошлое: о коллективизации, о войне, об искусстве, о том, как живет деревня. Это очень важные страницы книги. Чего стоит одна история жизни бригадира Тюрина, рассказанная им самим, — поразительное по своей глубине и силе место в повести!Для Солженицына не существует деления на “простой люд” и “интеллигентов”, в лагере он видит более общее и важное различие: людей трудовых и людей, сознательно или бессознательно паразитирующих на чужом труде.Представление об Иване Денисовиче было бы неполным, если бы Солженицын показал нам только то, что сближает Шухова с его товарищами по несчастью, и не увидел в лагерной среде своих противоречий и контрастов. Речь идет о тайной вражде заключенных со “стукачами”, подобными некоему Пантелееву, которого оставляют днем под видом больного в бараке и который внушает Ивану Денисовичу настороженное и брезгливое чувство. Читая повесть, мы не только узнаем обиход жизни заключенных, их подневольную работу и скудный радостями быт. Мы узнаем там людей, в каждом из которых отозвалось что-то типичное, существенное для понимания времени. Восхищает в произведении уровень правды — без уклончивости и компромиссов, правды обжигающей и неожиданной, с глубокой, свойственной русской традиции болью за человека. Бросается в глаза выбор героя, чьим уважительным именем и отчеством названа повесть. Это самый обычный рядовой крестьянин, один из безгласных миллионов, и его глазами автор увидел запроволочную жизнь с грязной вагонки в вонючем душном бараке, из колонны бредущих по морозу на каторжную работу людей, взглядом исподлобья над миской с жидкой баландой… Александр Исаевич Солженицын создал поистине народный характер.Гуманистический пафос этой повести, как и других произведений, роднит писателя с творцами литературы XIX века. Величайшая заслуга А. Солженицына заключена в его жгучем стремлении к отысканию правды и во взыскательной доброте к людям. Завершая нобелевскую лекцию, А. И. Солженицын произнес пророческие слова, отразившие его позицию писателя-гуманиста, борца за справедливость: “Простой шаг простого мужественного человека: не участвовать во лжи, не поддерживать ложных действий!.. Писателям же и художникам доступно большее: победить ложь!.. Против многого в мире может выстоять ложь — но только не против искусства...Вот почему я думаю, друзья, что мы способны помочь миру в его раскаленный час. Не отнекиваться безоружностью, не отдаваться беспечной жизни — но выйти на бой!В русском языке излюблены пословицы о правде. Они настойчиво выражают немалый тяжелый народный опыт и иногда поразительно: “Одно слово правды весь мир перетянет”.Вот на таком мнимо фантастическом нарушении закона сохранения масс и энергий основана и моя собственная деятельность, и мой призыв к писателям мира”.   Рассказ «Матренин двор» А. И. Солженицына.Краткое содержание Летом 1956 г. на сто восемьдесят четвёртом километре от Москвы по железнодорожной ветке на Муром и Казань сходит пассажир. Это — рассказчик, судьба которого напоминает судьбу самого Солженицына (воевал, но с фронта "задержался с возвратом годиков на десять", то есть отсидел в лагере, о чем говорит ещё и то, что, когда рассказчик устраивался на работу, каждую букву в его документах "перещупали"). Он мечтает работать учителем в глубине России, подальше от городской цивилизации. Но жить в деревне с чудесным названием Высокое Поле не получилось, поскольку там не пекли хлеба и не торговали ничем съестным. И тогда он переводится в посёлок с чудовищным для его слуха названием Торфопродукт. Впрочем, оказывается, что "не всё вокруг торфоразработки" и есть ещё и деревни с названиями Часлицы, Овинцы, Спудни, Шевертни, Шестимирово... Это примиряет рассказчика со своей долей, ибо обещает ему "кондовую Россию". В одной из деревень под названием Тальново он и поселяется. Хозяйку избы, в которой квартирует рассказчик, зовут Матрёна Игнатьевна Григорьева или просто Матрёна. Судьба Матрёны, о которой она не сразу, не считая её интересной для "культурного" человека, иногда по вечерам рассказывает постояльцу, завораживает и в то же время ошеломляет его. Он видит в её судьбе особый смысл, которого не замечают односельчане и родственники Матрёны. Муж пропал без вести в начале войны. Он любил Матрёну и не бил её, как деревенские мужья своих жён. Но едва ли сама Матрёна любила его. Она должна была выйти замуж за старшего брата мужа — Фаддея. Однако тот ушёл на фронт в первую мировую войну и пропал. Матрёна ждала его, но в конце концов по настоянию семьи Фаддея вышла замуж за младшего брата — Ефима. И вот внезапно вернулся Фаддей, бывший в венгерском плену. По его словам, он не зарубил топором Матрёну и её мужа только потому, что Ефим — брат ему. Фаддей так любил Матрёну, что новую невесту себе подыскал с тем же именем. "Вторая Матрена" родила Фаддею шестерых детей, а вот у "первой Матрены" все дети от Ефима (тоже шестеро) умирали, не прожив и трёх месяцев. Вся деревня решила, что Матрёна — "порченая", и она сама поверила в это. Тогда она взяла на воспитание дочку "второй Матрены" — Киру, воспитывала её десять лет, пока та не вышла замуж и не уехала в посёлок Черусти. Матрёна всю жизнь жила как бы не для себя. Она постоянно работает на кого-то: на колхоз, на соседей, выполняя при этом "мужицкую" работу, и никогда не просит за неё денег. В Матрёне есть огромная внутренняя сила. Например, она способна остановить на бегу несущуюся лошадь, которую не могут остановить мужчины. Постепенно рассказчик понимает, что именно на таких, как Матрёна, отдающих себя другим без остатка, и держится ещё вся деревня и вся русская земля. Но едва ли его радует это открытие. Если Россия держится только на самоотверженных старухах, что же будет с ней дальше? Отсюда — нелепо-трагический конец рассказа. Матрёна погибает, помогая Фаддею с сыновьями перетаскивать через железную дорогу на санях часть собственной избы, завещанной Кире. Фаддей не пожелал дожидаться смерти Матрёны и решил забрать наследство для молодых при её жизни. Тем самым он невольно спровоцировал её гибель. Когда родственники хоронят Матрёну, они плачут, скорее, по обязанности, чем от души, и думают только об окончательном разделе Матрёниного имущества. Фаддей даже не приходит на поминки.  Рассказ «Матренин двор» А. И. Солженицына. Cочинение «Образ праведницы. Жизненная основа притчи» А. И. Солженицын имеет свое особое место в русской литературе XX века. Он словно летописец этой эпохи, правдиво отражающий реальность, не приукрашивая и не искажая ничего.В его произведениях нет призыва к протесту. И это общая характеристика мировоззрения Солженицына. Он оставляет в душах своих героев место вере, смирению, но не озлоблению и страху перед жизнью. И этим он рисует образ праведника в XX веке.Образ праведницы мы найдем и в рассказе «Матренин двор». Это еще и биографический момент в жизни писателя. После освобождения из лагеря Солженицын прожил около трех лет в Казахстане, потом переехал в Рязанскую область и работал учителем математики в сельской школе.Его взгляд на деревню тех лет может показаться излишне жестоким. Но это суровая правда жизни тех лет и от нее не уйти. Это было и будет на страницах истории. Необычное в этом рассказе и то, что главным персонажем здесь является женщина. Мы привыкли к изображению лишь мужчины, чаще зека, в лагерной системе тоталитаризма. Или просто мужчины, испытывающего натиск страшной эпохи. Для Солженицына традиционно в основе рассказа лежит случай, который нам и помогает понять образ главного героя. Действие рассказа переносит читателей на станцию с таким типичным для советского времени названием «Торфопродукт». Пейзаж открывается глазу достаточно хмурым: «Облетели листья, падал снег — и потом таял. Снова пахали, снова сеяли, снова жали. И опять облетали листья, и опять падал снег. И одна революция. И другая революция. И весь свет перевернулся». Или: «Стояли прежде и перестояли революцию дремучие, непрохожие леса». Но потом их свели под корень на благо светлому социалистическому будущему. Стол в деревне стал беден, уже не пекли сами хлеба. Работали только «в колхоз» так, что даже собственным коровам сено доставали из-под снега. Не хотел ли этим писатель показать, что деревни, на которой стояла вся Русь испокон веков, больше нет. Осталась лишь ее словно бы бездушная и бесплотная оболочка. Как призрак, мечущийся между небом и землей, не находящий покоя где-то в потустороннем мире и не поддавшийся благостному забвению в нашем мире. Среди этой однообразной жизни вырисовывается портрет Матрены, с «лучезарной», «доброй» и «извиняющейся» улыбкой. И все лицо ее, и все существо согревалось откуда-то изнутри тем светом, который излучала не то улыбка, не то душевная доброта и светлость. И здесь-то Солженицын открывает нам секрет простой красоты этой женщины: «У тех людей всегда лица хороши, кто в ладах с совестью своей». А голос ее с «каким-то низким теплым мурчанием, как у бабушек в сказках», передающий исконно русскую речь, успокаивает и, может, даже убаюкивает. А фикусы, заполнявшие избу, скрадывали ее одиночество и были ее «домочадцами», потому как сама она жила как будто забытая всеми. Да, после всех испытаний, которые перенесла эта женщина, она осталась одна. Столько горя и не справедливости выпало на ее долю: разбитая любовь, смерть шестерых детей, труд в деревне, потеря мужа на фронте, тяжелая болезнь, обида на колхоз, который на протяжении лет выжимал из нее все соки, а затем, как вещь, словно бы списал, не оставив ей никакой поддержки и пенсии. Теперь, забытая всеми, жила она убого, бедно, одиноко — «потерянная старуха, вымученная тяготами жизни, болезнью и болью за вас как будто подаренные никому годы». Родные боялись ее просьб и думали, что ей их помощь вовсе не нужна. Не оттого, что она и не надеялась, а просто не привыкла и не верила, что кто-то ей самой может помочь. Несмотря на то, что все в округе осуждали ее и считали глупой, смешной, батрачкой, бесплатно работающей на всех, вечно лезущей в мужичьи дела (развязка рассказа и случай, послужившей причиной смерти Матрены), эта женщина не озлобилась на мир, сохранила светлый, добрый дух, лучезарную улыбку, чувство жалости и радости. Наверное, и поэтому и была Матрена непонятой всеми. Она и в старости не знала покоя, работая с остальными женщинами деревни, помогая им в который раз — бескорыстно. Матрена и сердилась-то «на кого-то не невидимого», но зла и обид ни на кого не держала. Она отдавала себя всю работе, словно желая забыть себя в том антигуманном мире, в котором ей приходилось жить. Она всегда была занята, а «дела звали», что даже при неимении сил несла она «зимой салазки на себе, летом вязанки на себе». Сохраняя душевную теплоту, искренность, независимость характера и быта, не испытывала Матрена ни какой зависти чужому изобилию и относительному благополучию. Женщина, напротив, радовалась, если кому-то везло больше, чем ей. Никогда за всю свою жизнь не гналась эта женщина «за обзаводом», а после ее смерти тут же объявились сестры, «захватили избу, козу и печь. Заперли сундук ей на замок, из подкладки пальто выпотрошили двести похоронных рублей». А после новая подруга, «единственная, но искренне любила Матрену в этой деревне» забрала вязаную кофточку погибшей женщины, чтоб сестрам не досталось. Золовка, признававшая сердечную доброту Матрены, говорила об этом «с презрительным сожалением». Похороны Матрены, сцена поминок еще большей силой показывают, что она ушла из жизни, так не кем не оплаканная. Потому что пьяные люди совсем не вкладывали чувств в эту память. Поминки, траурное прощание с добрейшей души женщиной были превращены в заурядные посиделки с выпивкой и сытным ужином. Потеря такой праведницы символична. «Не стоит село без праведника», а смерть Матрены — начало деградации, массового регресса и гибели нравственных устоев. Матрена при жизни умела противостоять злу и не справедливости, насилию, стоически выдерживая испытания с улыбкой. А с ее гибелью умер и ее праведный мир, который растащили по бревнышку. И никто не заметил праведницу ни до, ни после смерти. Некому теперь хранить эти высокоморальные устои. Трагизм рассказа заключается и в том, что и сам автор не понял до конца Матрены. Он просто один из тех, кто раскаялся за нравственную слепоту и бездушия окружающих. Солженицын преклоняется перед человеком с такой бескорыстной душой, абсолютно безответной и порою самозабвенной, но беззащитной. «Все мы жили рядом с ней и не поняли, что есть она тот самый праведник, без которого, по пословице, не стоит село. Ни город. Ни вся земля наша». И Россия, по мнению писателя, будет стоять, пока есть рядом с нами такие ангелы.  Анализ рассказа "Матренин двор" Солженицына А.И. Cочинение. «Летом 1953 года из пыльной горячей пустыни возвращался наугад — просто в Россию». Эти строки открывают рассказ Солженицына «Матренин двор», удивительный сплав документа и высокой художественной прозы. В рукописи, правда, указывался 1956 г., но, по совету Твардовского, Солженицын сменил дату из соображений цензуры, переместил действие во времена хрущевской оттепели. Рассказ во многом автобиографичен. После освобождения из лагеря Солженицын приехал в среднюю Россию работать учителем, где и встретился с будущей героиней рассказа. В. Астафьев назвал рассказ «вершиной русской новеллистики», он считал, что вся современная «деревенская проза» вышла из «Матренина двора». В основе рассказа — случай, раскрывающий характер главного героя. Через трагическое событие — гибель Матрены — автор приходит к глубокому пониманию ее личности. Лишь после смерти «выплыл передо мною образ Матрены, какой я не понимал ее, даже живя с нею бок о бок». Писатель не дает подробного, конкретного портретного описания героини. Лишь одна портретная деталь постоянно подчеркивается — «лучезарная», «добрая», «извиняющаяся» улыбка Матрены. Уже в самой тональности фразы, подборе «красок» чувствуется авторское отношение к Матрене: «От красного морозного солнца чуть розовым залилось замороженное окошко сеней, теперь укороченных, — и грел этот отсвет лицо Матрены». И далее — прямая авторская характеристика: «У тех людей всегда лица хороши, кто в ладах с совестью своей». Речь Матрены плавная, певучая, начинающаяся «каким-то низким теплым мурчанием, как у бабушки в сказках». Весь окружающий мир Матрены в ее темноватой избе с большой русской печью — это продолжение ее самой, частичка ее жизни. Все здесь органично и естественно: и шуршащие за перегородкой тараканы, шорох которых напоминал «далекий шум океана», и колченогая, подобранная Матреной из жалости кошка, и мыши, которые в трагическую ночь гибели Матрены так метались за обоями, как будто сама Матрена «невидимо металась и прощалась тут с избой своей». Через художественные детали раскрывается образ главной героини. Это, например, любимые Матренины фикусы, что «заполнили одиночество хозяйки безмолвной, но живой толпой», фикусы, что спасала однажды Матрена при пожаре, не думая о скудном нажитом добре. Испуганной толпой» замерли фикусы в ту страшную ночь, а потом навсегда были вынесены из избы. Много горя и несправедливости пришлось хлебнуть Матрене на своем веку: разбитая любовь, смерть шестерых детей, потеря мужа на войне, адский, не всякому мужику посильный труд в деревне, тяжелая немочь-болезнь, горькая обида на колхоз, который выжал из нее все силы, а затем списал за ненадобностью, оставив без пенсии и поддержки. В судьбе одной Матрены сконцентрирована трагедия деревенской русской женщины. Но не обозлилась на этот мир Матрена, сохранила доброе расположение духа, чувство жалости к другим, по-прежнему лучезарная улыбка просветляет ее лицо. «У нее было верное средство вернуть себе доброе расположение духа — работа». За четверть века в колхозе наломала спину себе она изрядно: копала, сажала, таскала огромные мешки и бревна, была из тех, кто, по Некрасову, «коня на скаку остановит». И все это «не за деньги — за палочки. За палочки трудодней в замусоленной книжке учетчика». Тем не мене пенсии ей не полагалось, потому что, как пишет с горькой иронией Солженицын, работала она не заводе — в колхозе. И на старости лет не знала Матрена отдыха: то хваталась за лопату, то уходила с мешками на болото накосить травы для своей грязно-белой козы, то отправлялась с другими бабами воровать тайком от колхоза торф для зимней растопки. «Сердилась Матрена на кого-то невидимого», но зла на колхоз не держала. Более того — по первому же указу шла помогать колхозу, не получая, как и прежде, ничего за работу. Да и любой дальней родственнице или соседке не отказывала в помощи, без тени зависти» рассказывая потом постояльцу о богатом соседском урожае картошки. Никогда не была ей работа в тягость, «ни труда, ни добра своего не жалела Матрена никогда». И бессовестно пользовались все окружающие Матрениным бескорыстием. Сестры, золовка, приемная дочь Кира, единственная в деревне подруга, Фаддей — вот те, кто был наиболее близок Матрене, кто должен был понять и по достоинству оценить этого человека. И что же? Жила она бедно, убого, одиноко — «потерянная старуха», измотанная трудом и болезнью. Родные почти не появлялись в ее доме, опасаясь, по-видимому, что Матрена будет просить у них помощи. Все хором осуждали Матрену, что смешная она и глупая, на других бесплатно работающая, вечно в мужичьи дела лезущая (ведь и под поезд попала, потому что хотела подсобить мужикам, протащить с ними сани через переезд). Правда, после смерти Матрены тут же слетелись сестры, «захватили избу, козу и печь, заперли сундук ее на замок, из подкладки пальто выпотрошили двести похоронных рублей». Да и полувековая подруга — единственная, кто искренно любил Матрену в этой деревне, тем не менее, уходя, не забыла забрать с.собой вязаную кофточку Матрены, чтоб сестрам она не досталась. Золовка, признавшая за Матреной простоту и сердечность, говорила об этом «с презрительным сожалением». Нещадно пользовались все Матрениной добротой и простодушием — и дружно осуждали ее за это. Матрена была одинока внутри большого общества и, что самое страшное, — внутри малого — своей деревни, родных, друзей. Значит, неладно то общество, которое подавляет лучших. Судьба забросила героя-рассказчика на станцию со странным для русских мест названием — Торф-продукт. Уже в самом названии — дикое нарушение, искажение исконных русских традиций. Из отдельных деталей складывается целостный облик русской деревни. Постепенно произошла тут подмена интересов живого, конкретного человека интересами казенными. Уже не пекли хлеба, не торговали ничем съестным — стол стал скуден и беден. Колхозники «до самых белых мух все в колхоз, все в колхоз», а сено для своих коров приходилось набирать уже из-под снега. Новый председатель начал с того, что обрезал всем инвалидам огороды, и огромные площадки земли пустовали за заборами. Долгие годы жила Матрена без рубля, а когда надоумили ее добиваться пенсии, она уже и не рада была: гоняли ее с бумагами по канцеляриям несколько месяцев — «то за точкой, то за запятой». Более опытные в жизни соседки подвели итог ее пенсионным мытарствам: «Государство — оно минутное. Сегодня, вишь, дало, а завтра отымет». Произошло искажение, смещение самого главного в жизни — нравственных устоев и понятий. Жадность, зависть друг к другу и озлобленность движут людьми. Когда разбирали Матренину горницу, «все работали, как безумные, в том ожесточении, какое бывает у людей, когда пахнет большими деньгами или ждут большого угощения. Кричали друг на друга, спорили». Тягостное впечатление оставляет картина: «Облетали листья, падал снег — и потом таял. Снова пахали, снова сеяли, снова жали. И опять облетали листья, и опять падал снег...» «И шли годы, как плыла вода...», вот и не стало Матрены, «убит родной человек». В доме Матрены в последний раз собрались все родные и знакомые. И оказалось, что уходит Матрена из жизни, так никем и не понятая, никем по-человечески не оплаканная. Даже из народных обрядов прощания с человеком ушло настоящее чувство, человеческое начало, они неприятно поражают своей «холодно-продуманной» упорядоченностью. На поминальном ужине много пили, громко говорили, «совсем уже не о Матрене». По обычаю пропели «Вечную память», но «голоса были хриплы, разны, лица пьяны, и никто в эту вечную память уже не вкладывал чувства». Самая страшная фигура в рассказе — Фаддей, «ненасытный старик», потерявший элементарную человеческую жалость, обуреваемый жаждой наживы. Фаддей в юности был совершенно другой — не случайно же его любила Матрена. И в том, что к старости он изменился неузнаваемо, есть некая доля вины и самой Матрены. И она это чувствовала, многое ему прощала. Ведь не дождалась она Фаддея с фронта, похоронила в мыслях прежде времени — и обозлился Фаддей на весь мир, сгоняя всю свою обиду и злость на жене, найденной им второй Матрене. На похоронах Матрены он был мрачен одной тяжкой думой — спасти горницу от огня и от Матрениных сестер. «Перебрав жальновских, — пишет автор, — я понял, что Фаддей был в деревне такой не один». А вот Матрена — такая — была совершенно одна. Смерть Матрены неизбежна и закономерна, это некий рубеж, обрыв нравственных связей, начало распада, гибели нравственных устоев, которые крепила своей жизнью Матрена. Первоначальное (авторское) название рассказа — «Не стоит село без праведника» — несло в себе основную идейную нагрузку. Твардовский предложил нейтральное название — «Матренин двор». «Матренин двор» — символ особого устройства жизни, особого мира. Матрена, единственная в деревне, живет в своем мире: она устраивает свою жизнь трудом, честностью, добротой и терпением, сохранив свою душу и внутреннюю свободу. По-народному мудрая, рассудительная, умеющая ценить добро и красоту, улыбчивая и общительная, Матрена сумела противостоять злу и насилию, сохранив свой «двор». Гибнет Матрена и рушится этот мир. И некому защитить Матренин двор, никто даже не задумывается, что с уходом Матрены уходит из жизни что-то очень ценное и важное, не поддающееся дележу и примитивной житейской оценке. Горек финал рассказа: «Все мы жили рядом с ней и не поняли, что есть она тот самый праведник, без которого, по пословице не стоит село. Ни город. Ни вся земля наша». Праведница Матрена — нравственный идеал писателя. По Солженицыну, «смысл земного существования — не в благоденствии, а в развитии души». Солженицын продолжает одну из главных традиций русской литературы, согласно которой писатель видит свое назначение в проповедовании истины, духовности, в необходимости ставить «вечные» вопросы и искать на них ответ.  Анализ рассказа «Один день Ивана Денисовича». Cочинение Рассказ «Один день Ивана Денисовича» — это рассказ о том, как человек из народа соотносит себя с насильно навязанной реальностью и ее идеями. В нем в сгущенном виде показан тот лагерный быт, который подробно будет описан в других, крупных произведениях Солженицына — в романе «Архипелаг ГУЛАГ» и «В круге первом». Сам рассказ и был написан во время работы над романом «В круге первом», в 1959 году. Произведение представляет собой сплошную оппозицию режиму. Это клеточка большого организма, страшного и неумолимого организма большого государства, столь жестокого к своим жителям. В рассказе существуют особые мерки пространства и времени. Лагерь — это особое время, которое почти неподвижно. Дни в лагере катятся, а срок — нет. День — это мера измерения. Дни как две капли воды похожи друг на друга, все та же моно­тонность, бездумная механичность. Солженицын в одном дне пытается уместить всю лагерную жизнь, а потому он использует мельчайшие детали для того, чтобы воссоздать целиком картину бытования в лагере. В связи с этим часто говорят о высокой степени детализации в произведениях Солженицына, а особенно в малой прозе — рассказах. За каждым фактом скрывается целый пласт лагерной действительности. Каждый момент рассказа воспринимается как кадр кинематографического фильма, взятого отдельно и рассматриваемого подробно, под увеличительным стеклом. «В пять часов утра, как всегда, пробило подъем — молотком об рельс у штабного барака». Иван Денисович проспал. Всегда по подъему вставал, а сегодня не встал. Он чувствовал, что заболел. Выводят, строят всех, все идут в столовую. Номер Ивана Денисовича Шухова — Ш-5ч. В столовую все стремятся войти первыми: первым гуще наливают. После еды их снова строят и обыскивают. Обилие деталей, как это кажется на первый взгляд, должно отяготить повествование. Ведь зрительного действия в рассказе почти нет. Но этого, тем не менее, не происходит. Читатель не тяготится повествованием, наоборот, его внимание приковывается к тексту, он напряженно следит за ходом событий, действительных и происходящих в душе кого-то из героев. Солженицыну не нужно прибегать к каким-то специальным приемам, чтобы достичь такого эффекта. Все дело в самом материале изображения. Герои — это не вымышленные персонажи, а реальные люди. И люди эти поставлены в такие условия, где им приходится решать задачи, от которых самым прямым образом зависит их жизнь и судьба. Современному человеку задачи эти кажутся незначительными, а оттого еще более жуткое ощущение остается от рассказа. Каждая мелочь для героя — в буквальном смысле вопрос жизни и смерти, вопрос выживания или умирания. Поэтому Шухов (а вместе с ним и каждый читатель) искренне радуется каждой найденной частице, каждой лишней крошке хлеба. Есть в рассказе и еще одно время — метафизическое, которое присутствует и в других произведениях писателя. В этом времени — другие ценности. Здесь центр мира переносится в сознание зека. В связи с этим очень важна тема метафизического осмысления человека в неволе. Молодой Алешка учит уже немолодого Ивана Денисовича. К этому времени баптистов сажали всех, а православных не всех. Солженицын вводит тему религиозного осмысления человека. Он даже благодарен тюрьме за то, что она повернула его в сторону духовной жизни. Но Солженицын не раз замечал, что при этой мысли в его сознании возникают миллионы голосов, говорящих: «Потому так говоришь, что выжил». Это голоса тех, кто положил свои жизни в ГУЛАГе, кто не дожил до минуты освобождения, не увидел небо без уродливой тюремной сетки. Горечь потерь сквозит в рассказе. С категорией времени связаны и отдельные слова в самом тексте рассказа. Например, это первые и последние строки. В са­мом конце рассказа он говорит, что день Ивана Денисовича был очень удачным днем. Но затем скорбно замечает, что «таких дней в его сроке от звонка до звонка было три тысячи шестьсот пятьдесят три». Интересно представлено и пространство в рассказе. Читатель не знает о том, где начинается и где заканчивается пространство лагеря, кажется, будто оно заполонило всю Россию. Все те, кто оказался за стеной ГУЛАГа, где-то далеко, в недостижимом далеком городе, в деревне. Само пространство лагеря оказывается враждебным для зеков. Они опасаются открытых участков, стремятся как можно быстрее пересечь их, скрыться от глаз охранников. В человеке пробуждаются животные инстинкты. Подобное описание полностью противоречит канонам русской классики XIX века. Герои той литературы чувствуют себя уютно и легко только на свободе, они любят простор, даль, ассоциирующиеся с широтой их души и характера. Герои Солженицына бегут от пространства. Они чувствуют себя куда безопаснее в тесных камерах, в душных бара­ках, где они могут позволить себе хотя бы свободнее дышать. Главным героем рассказа становится человек из народа — Иван Денисович, крестьянин, фронтовик. И это сделано сознательно. Солженицын считал, что именно люди из народа вершат историю в конечном итоге, двигают вперед страну, несут залог истинной нравственности. Через судьбу одного человека — Ивана Денисовича — автор описывает судьбу миллионов невинно арестованных и осужденных. Шухов жил в деревне, о чем любовно вспоминает здесь, в лагере. На фронте он, как и тысячи других, воевал с полной отдачей, не жалея себя. После ранения — снова на фронт. Потом немецкий плен, откуда ему чудом удалось сбежать. И вот за это он теперь попал в лагерь. Его обвинили в шпионаже. А что именно за задание дали ему немцы, ни сам Иван Денисович, ни следователь не знали: «Какое же задание — ни Шухов сам не мог придумать, ни следователь. Так и оставили просто — задание». К моменту повествования Шухов находился в лагерях около восьми лет. Но это один из тех немногих, кто в изнурительных условиях лагеря не потерял своего достоинства. Во многом ему помогают его привычки крестьянина, честного труженика, мужика. Он не позволяет себе унижаться перед другими людьми, вылизывать тарелки, доносить на других. Его вековая привычка уважать хлеб видна и сейчас: он хранит хлеб в чистой тряпочке, снимает шапку перед едой. Он знает цену труду, любит его, не ленится. Он уверен: «кто два дела руками знает, тот еще и десять подхватит». В его руках спорится дело, забывается мороз. Бережно относится он к инструментам, трепетно следит за кладкой стены даже в этой подневольной работе. День Ивана Денисовича — это день тяжелейшего труда. Иван Денисович умел плотничать, мог работать слесарем. Даже в подневольной работе он проявлял трудолюбие, положил красивую ровную стенку. А те, кто не умел ничего делать, носили в тачках песок. Герой Солженицына во многом стал предметом злостных обвинений в среде критиков. По их представлению, этот цельный народный характер должен быть практически идеальным. Солженицын же изображает человека обыкновенного. Так, Иван Денисович исповедует лагерные мудрости, законы: «Кряхти да гнись. А упрешься — переломишься». Это было негативно встречено критикой. Особенное недоумение было вызвано действиями Ивана Денисовича, когда он, например, отбирает поднос у слабого уже зека, обманывает повара. Здесь важно заметить, что делает это он не для личной пользы, а для всей своей бригады. Есть в тексте еще одна фраза, которая вызвала волну недовольства и крайнего удивления критиков: «Уж сам не знал, хо­тел он воли или нет». Эта мысль была неверно истолкована как потеря Шуховым твердости, внутреннего стержня. Однако эта фраза перекликается с идеей о том, что тюрьма пробуждает духовную жизнь. У Ивана Денисовича уже есть жизненные ценности. Тюрьма или воля равно не изменят их, он не откажется от этого. И нет такого плена, такой тюрьмы, которая смогла бы поработить душу, лишить ее свободы, самовыражения, жизни. Система ценностей Ивана Денисовича особенно видна при сравнении его с другими персонажами, проникшимися лагерными законами. Таким образом, в рассказе Солженицын воссоздает основные черты той эпохи, когда народ был обречен на невероятные муки и лишения. История этого явления начинается не собственно с 1937 года, когда начинаются так называемые нарушения норм государственной и партийной жизни, а гораздо раньше, с самого начала существования режима тоталитаризма в России. Таким образом, в рассказе представлен сгусток судьбы миллионов советских людей, вынужденных расплачиваться за честную и преданную службу годами унижений, мучений, лагерей.   Система образов повести «Один день Ивана Денисовича» А. И. Солженицына. Cочинение В центре изображения простой человек, ничем не примечательный зэк Иван Денисович Шухов. Крестьянин и фронтовик, Шухов оказался «государственным преступником» и «шпионом» и попал в один из сталинских лагерей. Он ушел на фронт на второй день войны. Вместе с группой бойцов оказался в немецком плену, бежал, чудом добрался  до своих. За неосторожное упоминание о плене Шухов осужден на 10 лет, которые должен был провести уже в советском концлагере. Лагерная жизнь не сломила Ивана Денисовича: он «не был шакал даже после восьми лет общих работ — и чем дальше, тем крепче утверждался». Притерпевшись к лагерной жизни, Иван Денисович так оценивает прожитый день: «Засыпал Шухов, вполне удоволенный. На дню у него выдалось сегодня много удач: в карцер не посадили, на Соцгородок бригаду выгнали, в обед он закосил кашу, бригадир хорошо закрыл процентовку, стену Шухов клал весело, с ножовкой на шмоне не попался, подработал вечером у Цезаря и табачку купил. И не заболел, перемогся. Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый».Образ Ивана Денисовича сложился из солдата Шухова, воевавшего с автором в советско-германскую войну (и никогда не сидевшего), общего опыта пленников и личного опыта автора, бывшего в Особом лагере каменщиком. Остальные лица — все из лагерной жизни, с подлинными биографиями, — примерно так рассказывал Солженицын о своих героях.Подчиняясь сюжету, организуется и система образов. Автор пишет с большой симпатией о тех, кто пытается сопротивляться Лагерю: это бригадир Тюрин, Шухов Иван Денисович, капитан второго ранга Буйновский, латыш Кильдигс, Сенька Клевшин, Павло, помбригадира. Писатель выделяет еще одного героя, не названного по имени. Всего полстраницы занимает рассказ о «высоком молчаливом старике». Сидел он по тюрьмам и лагерям несчетное число лет, и ни одна амнистия его не коснулась. Но себя он не потерял. «Лицо его вымотано, но не до слабости фитиля-инвалида, а до камня тесаного, темного. И по рукам, большим, в трещинах и черноте, видать было, что не много выпало ему за все годы отсиживаться с придурками».«Придурки» — лагерные приспособленцы: дневальные по бараку, десятник Дэр, «наблюдатель» Шкуропатенко, парикмахер, бухгалтер, один из КВЧ — «первые сволочи, сидевшие в зоне, людей этих работяги считали ниже дерьма».«Снаружи бригада вся в одних черных бушлатах и в номерах одинаковых, а внутри шибко неровно — ступеньками идет». «Шакал» Фетюков, приспособленец и халтурщик, на воле на машине ездил, большим начальником был. Иван Денисович «там» — серый мужик с точки зрения начальника. Здесь их уравняла, а затем и перестроила другая жизнь, где меньше иллюзий, мешающих видеть суть происходящего.Бригада Тюрина работает на совесть, умело, споро, этим они как бы сопротивляются несвободе. Во время кладки стены выясняются настоящие человеческие ценности: «Кто работу крепко тянет, тот над соседями вроде бригадира становится». Фетюков халтурил, за что Шухов «костыльнул» его в спину: «У, гадская кровь! А директором был — небось с рабочих требовал?» А когда была закончена ра­бота, Иван Денисович преисполнен гордости за свой труд. «Шухов, хоть там его сейчас конвой псами трави, отбежал по площадке назад, глянул. Ничего. Теперь подбежал — и через стенку, слева, справа. Эх, глаз — ватерпас! Ровно! Еще рука не старится». Это была законная гордость внутренне свободного человека за дело, которое им выполнено как надлежит мастеру.Лагерь собрал множество незаурядных людей. Одним из них был Алешка-баптист. Он находит утешение в своем Боге, отдаляясь от большинства зэков-атеистов. Он добрый и отзывчивый человек, но принимает Лагерь и даже по-своему укрепляет его: «Ты радуйся, что ты в тюрьме! Здесь тебе есть время о душе подумать!»Многоликость и многоплановость Лагеря лишают кого-либо из персонажей повести права быть полномочным и единственным выразителем правды о Лагере и о сопротивлении ему человека.  Иван Денисович Шухов– заключенный, отбывающий срок в сибирском каторжном лагере.Иван Денисович — крестьянин 40-ка лет. Сидит за «измену родине» — вместе с товарищами выбрался из немецкого плена, пробрался к своим, а те сдали их куда надо. На допросе Иван Денисович подписал бумаги, в которых говорилось, что он добровольно сдался в плен, стал немецким шпионом и выполнял задание немецкой разведки. Всю эту клевету герой подписал, потому что хотел жить: «подпишешь – поживешь еще малость». Срок Иван Денисович заканчивается – он сидит 9-ый год. Дома у него осталась семья: жена и две дочки. У Иван Денисович нет половины зубов, зато огромная борода и бритая голова. Одет, как все лагерники: ватные брюки, телогрейка, бушлат, валенки. В лагере герой числиться под номером Ш-854. И.Д. изучил все лагерные законы и живет по ним. Главный враг арестанта – другой арестант. Если бы заключенные не конфликтовали между собой, то начальство не имело бы над ними силы. Поэтому самый главный закон: оставаться человеком, не суетиться, знать свое место.Иван Денисович – лучший мастер в бригаде. Он привык работать хорошо, придерживается этого принципа и в лагере. Труд – его отдушина и отрада. Здравый смысл, крестьянская мудрость, высокая нравственность помогают герою не только выжить, но и суметь быть счастливым: «Засыпал Шухов вполне удоволенный. На дню у него выдалось много удач: в карцер не посадили,…в обед он закосил кашу, бригадир хорошо закрыл процентовку, стену Шухов клал весело…, подработал вечером у Цезаря и табачку купил. И не заболел, перемогся. Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый». Тюрин Андрей Прокофьевич— заключенный, бригадир. От бригадира в зоне многое зависит, потому что в его руках процентовка, а от нее жизнь зэка зависит больше, чем от работы. Какая процентовка, столько хлеба, такие пайки получишь. В зоне же «двести грамм жизнью правят». Короче, бригадир кормит. Т. — свой бригадир, человек. Был уволен из армии как сын кулака. Добрался домой — отца уже угнали, мать с ребятишками ждет этапа. Отбывает Т. второй срок. В тридцать восьмом встретил он на Котласской пересылке своего бывшего комвзвода, «ему тоже десятку сунули», а на Печоре «отблагодарил», в портняжную устроил девушку-попутчицу, из ленинградских студенток. Они ему помогли в вагон залезть и прятали от кондуктора с охранником. Третьим сроком угрожает Т. начальство, когда он за бригаду заступается, но его не запугаешь, он своих ребят в обиду не даст и сам работает с ними на равных. Буйновского пытается хоть на ночь от карцера спасти, до поверки дотянуть (а грозит ему 10 суток, после которых уже из больнички не вылезешь).Лицо у бригадира в рябинах крупных, от оспы, кожа на лице как кора дубовая. Голова острижена, как у всех, и среди сероватых волос много седины рассеяно. Бригадира в бригаде уважают, работают на совесть, знают, что тот их не продаст, и сами никогда его не обманут. Шухов знал Т. еще по Усть-Ижме, и здесь, в каторжном, Т. перетащил его к себе в бригаду. Цезарь Маркович— заключенный. Когда-то картины снимал для кино, но и первой не доснял, как посадили. Молодой еще. Усы у него черные, слитые, густые. В зоне не сбрили, потому что на деле так снят. В Ц. всех наций намешано: не то грек, не то еврей, не то цыган. Курит трубку. Трубку — чтобы не просили докурить, в рот не смотрели. Не табака ему было жалко, а « прерванной мысли ».Когда Ц. встречает такого же чудака в очках, особенно москвича, то расцветает, как мак, и начинается между ними разговор. Про «Вечерку» свежую, которую прислали бандеролью, про рецензию на премьеру Завадского (это с Петром Михалычем) или про Эйзенштейна и его картину «Иоанн Грозный», про пляску опричников, про трактовку, про политическую идею и оправдание тирании. В высказываниях Ц. смел, может вслух обсуждать «батьку усатого». Когда Шухов слушает это, то почти ничего не может разобрать — так редко слова русские попадаются.Ц. здесь считают богатым — два раза в месяц получает посылки, «всем сунул в рот, кому надо, — и придурком работает в конторе, помощником нормировщика». Но не жаден, даст закурить, щедро расплатится за услугу, например за занятую очередь в посылочную, а уж соседа, кто с ним за одной тумбочкой питается (кавторанга), угостит из посылки и колбаской, и копченым рыбцом, и московским батоном с маслом. Но не понимает в жизни ничуть, — считает Шухов. Потому что перед самой поверкой не гужеваться надо с посылкой, тащить скорей в камеру хранения: с собой мешок на поверку не вынесешь, а оставишь — не ровен час тяпнет тот, кто первый с поверки прибежит. И тут Шухов Ц. помощник, не за заработок, а из жалости. Но Ц. перед ним в долгу не останется. Гопчик— хлопец лет шестнадцати, розовенький поросенок. Посадили его за то, что бендеровцам в лес молоко возил. Срок дали, как взрослому. По характеру — ласковый, ко всем мужикам ластится, но и с хитрецой — посылки свои по ночам в одиночку жует. Живой, ловкий и легкий, как белка. Иван Денисович этого плута любит. Фетюков— заключенный. Единственный человек, про которого Шухов думает: «Срока ему не дожить. Не умеет себя поставить». На воле в какой-то конторе большим начальником был, на машине ездил. Стало быть, делать ничего не умеет, поэтому бригадир ставит его на работу туда, где ума не надо, например носилки носить. Когда сел, все от него отказались: трое детей и жена, которая тут же замуж вышла. Так что помощи ему никакой. Вот он и «шакалит» — клянчит, попрошайничает, из плевательницы окурки выгребает, «шакалить Ф. всегда мастак, а закосить бы смелости не хватило». Достоинства у него — ноль, в зоне его не уважают, даже презирают — и начальство, и зэки, а потому случается, поколачивают. Утрется Ф., заплачет и пойдет.   Многообразие тематики в произведении А. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ». Cочинение Трудно назвать более обширное произведение, написанное в наше время, чем многотомную эпопею Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ». Это лишь на первый взгляд его книги о тюрьмах и зонах. Напротив, его книги обо всем и прежде всего — о людях; такое многообразие характеров мало где встретишь. Многообразие тематики, география, история, социология и политика его «Архипелага» поражает! В сущности, это история нашей страны, нашего государства, показанная с «черного хода», в непривычном ракурсе и в непривычной форме. Обобщающее произведение о лагерном мире Солженицын задумал весной 1958 года; выработанный тогда план сохранился в основном до конца: главы о тюремной системе и законодательстве, следствии, судах, лагерях «исправительно-трудовых», каторжных, ссылке и душевных изменениях за арестантские годы. Однако работа прервалась, так как материала — событий, случаев, лиц — на основе одного лишь личного опыта автора и его друзей явно недоставало. Затем, после написания «Одного дня Ивана Денисовича», хлынул целый поток писем благодаря которым в течение 1963-1964 годов был отобран опыт 227 свидетелей, со многими из которых писатель встречался и беседовал лично. С 1964-го по 1968-й созданы три редакции произведения, теперь уже состоявшего из 64 глав в трех томах. Зимой 1967-68 года, вспоминает Солженицын, «за декабрь-февраль я сделал последнюю редакцию «Архипелага». Непосредственно в предисловии к самой книге автор повествует «об этой удивительной стране «ГУЛАГ» — географией разодранной в архипелаг, но психологией скованной в континент, — почти невидимой, почти неосязаемой стране, которую и населял народ зэков. Архипелаг этот чересполосицей иссек и испестрил другую, включающую страну, он врезался в ее города, навис над ее улицами— и все ж иные совсем не догадывались, очень многие слышали что-то смутно, только побывавшие знали все. Но будто лишившись речи на островах Архипелага, они хранили молчание...» В первом томе две части: «Тюремная промышленность» и «Вечное движение». Здесь представлено долгое и мучительное скольжение страны по наклонной кривой террора. Всей многолетней деятельности всепроникающих и вечно бодрствующих Органов дала силу всего-навсего одна 58-я статья. Она состояла из четырнадцати пунктов. Из первого пункта мы узнаем, что контрреволюционным признается всякое действие, направленное на ослабление власти… При широком истолковании оказалось: отказ в лагере пойти на работу, когда ты голоден и изнеможден, есть ослабление власти и влечет за собой расстрел. Пункт второй говорит о вооруженном восстании для того, чтобы насильственно отторгнуть какую-либо часть Союза Республик. Третий пункт — «способствование каким бы то ни было способом иностранному государству» и т. д. Этой статьи было достаточно, чтобы сажать миллионы людей. Надо сказать, что операция (массовые репрессии) 1937 года не была стихийной, а планировалась, так что в первой половине этого года во многих тюрьмах произошло переоборудование: из камер выносились койки, строились сплошные нары, одноэтажные, двухэтажные. Преимущественно арестовывали членов партии со стажем до 1924 года, партийных работников, работников советского управления, военного командования, ученых, артистов. Вторым потоком шли рабочие и крестьяне. В годы войны большую роль сыграл сталинский указ от «7.08», закон, по которому обильно сажали за колосок, за огурец, за две картошины, за катушку ниток… — все на 10 лет. Считалось, что личное признание обвиняемого важнее всяких доказательств и фактов. Чтобы добиться личного признания, следователи использовали физические и психические приемы. Но и в ходе этого драматически-скорбного повествования, когда душа читателя постепенно как бы стекленеет от вида разверзающихся перед нею страданий, находится место и для трагической иронии. Солженицын встречает у вырвавшегося во время войны на Запад литературоведа Иванова-Разумника воспоминание о том, как тот в 1938 году оказался в Бутыркахв одной камере с бывшим прокурором, немало потрудившимся ядовитым языком над отправлением в ГУЛАГ сотен себе подобных, — теперь вынужденным ютиться с ними под нарами. И у писателя вырывается невольное: «Я очень живо себе это представляю (сам лазил): там такие низкие нары, что только по- пластунски можно подползти по грязному асфальтному полу, но новичок сразу никак не приноровится и ползет на карачках. Голову-то он просунет, а выпяченный зад так и останется снаружи. Я думаю, верховному прокурору было особенно трудно приноровиться, и его еще не исхудавший зад торчал во славу советской юстиции». Во втором томе тоже две части: «Истребительно-трудовые» й «Душа и колючая проволока». Из них часть об «исправительных» лагерях — самая длинная в книге (22 главы) и самая угнетающе безысходная, особенно страницы о женщинах, политических, малолетках, прилагерном мире в местах особо строгого заключения. Здесь, на дне, в кромешном аду, проверяются до сих пор казавшиеся незыблемыми человеческие понятия и ценности. Прошедшие через подобное горнило, они становятся поистине дороже золота: Статья 12 УК 1926 года, разрешающая за кражу, увечья и убийства судить детей с 12-летнего возраста, была воротами на Архипелаг для малолеток. Солженицын приводит такие цифры: в 1927-м заключенных в возрасте от 16 до 24 лет было 48 процентов от всех заключенных. Это почти половину всего Архипелага в 1927 году составляла молодежь, которую Октябрьская революция застала в возрасте от 6 до 14 лет. Они брали для себя из этой жизни всю самую бесчеловечную суть и так быстро врастали в лагерную жизнь — не за недели даже, а за дни! — будто и не удивились ей, будто эта жизнь и не была им вовсе нова, а была естественным продолжением вчерашней вольной жизни. Проблеск надежды впервые появляется, как это ни удивительно, в начале третьего тома, в истории «особых» политических лагерей (часть 5-я — «Каторга»). Попадающие на Архипелаг после войны вдруг начинают явственно ощущать воздух свободы — не внешней, до которой путь крайне далек, но неотъемлемой и победительной внутренней воли. Провозвестником ее служит безмолвная русская старуха, встреченная писателем на тихой станции Торбеево, когда их вагон-зак ненадолго замер у перрона: «Крестьянка старая остановилась около нашего окна со спущенной рамой и через решетку окна и через внутреннюю решетку долго, неподвижно смотрела на нас, тесно сжатых на верхней полке. Она смотрела тем извечным взглядом, каким на « несчастных » всегда смотрел наш народ. По щекам ее стекали редкие слезы. Так стояла корявая, и так смотрела, будто сын ее лежал промеж нас. «Нельзя смотреть, мамаша», — негрубо сказал ей конвоир. Она даже головой не повела. Поезд мягко тронулся — старуха подняла черные персты и истово, неторопливо перекрестила нас».

Мои размышления о книге Солженицына "Архипелаг ГУЛАГ". Cочинение Лишь в мае 1994 года, через 20 лет после изгнания из России, вернулся Александр Исаевич Солженицын на Родину. Так что же испугало в 1974-м тогдашнее советское руководство? Мне кажется, прежде всего смысл семи строчек в начале “Архипелага ГУЛАГ”: “В этой книге нет ни вымышленных лиц, не вымышленных событий. Люди и места названы их собственными именами. Если названы инициалами, то по соображениям личным. Если не названы вовсе, то лишь потому, что память людская не сохранила имен,— а все было именно так...” Надо ли было фантазировать, придумывать человеку, одиннадцать лет проведшему на островах этого страшного архипелага? В феврале 1945-го двадцатисемилетний капитан-артиллерист, орденоносец Саша Солженицын был арестован из-за обнаруженной цензурой в его письмах критики Сталина и приговорен к восьми годам, из которых почти год отсидел во время следствия, три — в тюремном НИИ (пригодился законченный в Ростове-на-Дону физико-математический факультет университета) и четыре самых трудных провел на общих работах в политическом Особлаге. Плюс три года в ссылке в Казахстане, после чего решением Верховного Суда СССР 6 февраля 1957 года был реабилитирован.Первые страницы “Архипелага...” из главы “Арест” я читал просто с любопытством: было интересно знать, как “брали” тогда, пятьдесят с лишним лет назад: “При аресте паровозного машиниста Иношина в комнате стоял гробик с его только что умершим ребенком. Юристы выбросили ребенка из гробика: они искали и там”. Или вот еще: “Ирма Мендель, венгерка, достала как-то в Коминтерне два билета в Большой театр, в первые ряды. Следователь Клигель ухаживал за ней, и она его пригласила. Очень нежно они провели весь спектакль, а после этого он повез ее… прямо на Лубянку”.Здесь еще находится место для иронии. При подготовке “Ар: хипелага...” Солженицын познакомился с воспоминаниями вырвавшегося во время Отечественной войны с Архипелага на Большую землю литературоведа Иванова-Разумника, где есть эпизод его встречи в 1938 году в Бутырках с бывшим генеральным прокурором страны Крыленко. Он десятки тысяч отправил в ГУЛАГ, а теперь вот сам оказался под нарами. И Солженицын иронизирует: “Я очень живо себе представляю (сам лазил): там такие низкие нары, что только по-пластунски можно подползти по грязному асфальтовому полу, но новичок сразу никак не приноровится и ползает на карачках. Голову-то он подсунет, а выпяченный зад так и остается снаружи. Я думаю, верховному прокурору было особенно трудно приноровиться, и его еще не исхудавший зад подолгу торчал во славу советской юстиции. Грешный человек, со злорадством представляю этот застрявший зад, и во все долгое описание этих процессов он меня как-то успокаивает”. И этот образ задницы Крыленко врезается в память, как тугие ляжки Наполеона из “Войны и мира” Льва Толстого.Но от дальнейшего повествования замирает сердце. Солженицын перечисляет простейшие приемы, которыми перемалывают волю и личность арестанта, не оставляя следов на его теле: “18. Заставить подследственного стоять на коленях — не в каком-то переносном смысле, а в прямом: на коленях и чтоб не присаживался на пятки, а спину ровно держал. В кабинете следователя или в коридоре можно заставить так стоять 12 часов, и 24, и 48… Кого хорошо так ставить? Уже надломленного, уже склоняющегося к сдаче. Хорошо ставить так женщин. Иванов-Разумник сообщает о варианте этого метода: поставив молодого Лордкипанидзе на колени, следователь помочился ему в лицо! И что же. Не взятый ничем другим, Лордкипанидзе был этим сломлен. Значит, и на гордых хорошо действует...”Самая длинная и гнетущая часть книги — об истребительных лагерях. Особенно страницы о женщинах, политических, малолетках, повторниках, прилагерном мире и местах особо строгого заключения. Поэтому так дороги мысли тех, кто чудом вырвался из этих мест. Поражает, что даже там, в заключении, люди о чем-то думали, как-то рассуждали. Возьмем удивительное по своей сути определение интеллигенции, которое Солженицын дает именно в этой части: “С годами мне пришлось задуматься над этим словом — интеллигенция. Мы все очень любим относить себя к ней — а ведь не все относимся… К интеллигенции стали относить всех, кто не работает (и боится работать) руками”. Солженицын продолжает: “… если мы не хотим потерять это понятие, мы не должны его разменивать. Интеллигент не определяется профессиональной принадлежностью и родом занятий. Хорошее воспитание и хорошая семья тоже еще не обязательно выращивают интеллигента. Интеллигент — это тот, чьи интересы и воля к духовной стороне жизни настойчивы и постоянны, не понуждаемы внешними обстоятельствами и даже вопреки им. Интеллигент — это тот. чья мысль не подражательна”.В эпопее Солженицына чувствуется и проблеск надежды на просвет в свинцовой пелене туч. После войны, когда миллионы советских людей прошли по Европе, посмотрели на свободу и* демократию, этот луч света в темном царстве ГУЛАГа уже пробивается на каждом полустанке. Безымянная русская старуха повстречалась писателю на станции Торбеево, когда вагон-тюрьма случайно замер у станционного перрона. “Крестьянка старая остановилась против нашего окна со спущенной рамой и через решетку окна… долго, неподвижно смотрела на нас, тесно сжатых на верхней полке. Она смотрела тем извечным взглядом, каким на “несчастненьких” всегда смотрел наш народ. По щекам ее стекали редкие слезы. Так стояла корявая и так смотрела, будто сын ее лежал промеж нас. “Нельзя смотреть, мамаша”,— негрубо сказал ей конвоир. Она даже головой не повела. А рядом с ней стояла девочка лет десяти с белыми ленточками в косичках. Та смотрела очень строго, даже скорбно не по летам, широко-широко открыв и не мигая глазенками. Так смотрела, что, думаю, засняла нас навек. Поезд мягко тронулся — старуха подняла черные персты и истово, неторопливо перекрестила нас”.Закончено чтение романа. И верится, несмотря на его гнетущую напряженность, что пока есть старухи, верящие в Бога, и девчонки, помнящие все, новый ГУЛАГ не пройдет… А роман Александра Солженицына останется лишь прекрасным литературным памятником его жертвам.   Художественный анализ романа «Архипелаг ГУЛАГ». Cочинение Солженицын заставляет каждого читателя представить себя «туземцем» Архипелага — подозреваемым, арестованным, допрашиваемым, пытаемым. Заключенным тюрьмы и лагеря… Любой поневоле проникается противоестественной, извращенной психологией человека, изуродованного террором, даже одной нависшей над ним тенью террора, страхом; вживается в роль реального и потенциального зэка. Чтение и распространение солженицынского исследования — страшная тайна; она влечет, притягивает, но и обжигает, заражает, формирует единомышленников автора, вербует новых и новых противников бесчеловечного режима, непримиримых его оппонентов, борцов с ним, а значит, — все новых его жертв, будущих узников ГУЛАГа (до тех пор, пока он существует, живет, алчет новых «потоков», этот ужасный Архипелаг). А Архипелаг ГУЛАГ- это не какой-то иной мир: границы между «тем» и «этим» миром эфемерны, размыты; это одно пространство! «По долгой кривой улице нашей жизни мы счастливо неслись или несчастливо брели мимо каких-то заборов — гнилых, деревянных, глинобитных дувалов, кирпичных, бетонных, чугунных оград. Мы не задумывались — что за ними? Ни глазом, ни разумением мы не пытались за них заглянуть — а там-то и начинается страна ГУЛАГ, совсем рядом, в двух метрах от нас. И еще мы не замечали в этих заборах несметного числа плотно подогнанных, хорошо замаскированных дверок, калиток. Все, все эти они были приготовлены для нас! — и вот распахнулась быстро роковая одна, и четыре белых мужских руки, не привыкших к труду, но схватчивых, уцепляют нас за руку, за воротник, за шапку, за ухо — вволакивают как куль, а калитку за нами, калитку в нашу прошлую жизнь, захлопывают навсегда. Все. Вы — арестованы! И нич-ч-чего вы не находитесь на это ответить, кроме ягнячьего бленья: Я-а?? За что??.. Вот что такое арест: это ослепляющая вспышка и удар, от которых настоящее разом сдвигается в прошедшее, а невозможное становится полноправным настоящим». Солженицын показывает, какие необратимые, патологические изменения происходят в сознании арестованного человека. Какие там нравственные, политические, эстетические принципы или убеждения! С ними покончено чуть ли не в тот же момент, когда ты перемещаешься в «другое» пространство — по ту сторону ближайшего забора с колючей проволокой. Особенно разителен, катастрофичен перелом в сознании человека, воспитанного в классических традициях — возвышенных, идеалистических представлениях о будущем и должном, нравственном и прекрасном, честном и справедливом. Из мира мечтаний и благородных иллюзий ты враз попадаешь в мир жестокости, беспринципности, бесчестности, безобразия, грязи, насилия, уголовщины: в мир, где можно выжить, лишь добровольно приняв его свирепые, волчьи законы; в мир, где быть человеком не положено, даже смертельно опасно, а не быть человеком — значит сломаться навсегда, перестать себя уважать, самому низвести себя на уровень отбросов общества и так же именно к себе и относиться.Чтобы дать читателю проникнуться неизбежными с ним переменами, пережить поглубже контраст между мечтой и действительностью, А.И. Солженицын нарочно предлагает вспомнить идеалы и нравственные принципы предоктябрьского «серебряного века»- так лучше понять смысл произошедшего психологического, социального, культурного, мировоззренческого переворота. «Сейчас-то бывших зэков да даже и просто людей 60-х годов рассказом о Соловках, может быть, и не удивишь. Но пусть читатель вообразить себя человеком чеховской или после чеховской России, человеком Серебряного Века нашей культуры, как назвали 1910-е годы, там воспитанным, ну пусть потрясенным гражданской войной, — но все-таки привыкшим к принятой у людей пище, одежде, взаимному словесному обращению…». И вот тот самый «человек серебряного века» внезапно погружается в мир, где люди одеты в серую лагерную рвань или в мешки, имеют на пропитание миску баланды и четыреста, а может, триста, а то и сто граммов хлеба(!); и общение- мат и блатной жаргон. «Фантастический мир!». Это внешняя ломка. А внутренняя — покруче. Начать с обвинения. «В 1920 году, как вспоминает Эренбург, ЧК поставила перед ним вопрос так: «Докажите, что вы — не агент Врангеля». А в 1950 один из видных подполковников МГБ Фома Фомич Железнов объявил заключенным так: «Мы ему (арестованному) и не будем трудиться доказывать его вину. Пусть он нам докажет, что не имел враждебных намерений». И на эту незамысловатую прямую укладываются в промежутке бессчетные воспоминания миллионов. Какое ускорение и упрощение следствия, не известные предыдущему человечеству! Пойманный кролик, трясущийся и бледный, не имеющий права никому написать, никому позвонить по телефону, ничего принести с воли, лишенный сна, еды, бумаги, карандаша и даже пуговиц, посаженный на голую табуретку в углу кабинета, должен сам изыскать и разложить перед бездельником-следователем доказательства, что не имел враждебных намерений! И если он не изыскивал их (а откуда он мог добыть), то тем самым и приносил следствию приблизительные доказательства своей виновности!». Но и это еще только начало ломки сознания. Вот — следующий этап самодеградации. Отказ от самого себя, от своих убеждений, от сознания своей невиновности (тяжко!). Еще бы не тяжко! — резюмирует Солженицын, — да непереносимо человеческому сердцу: попав под родной топор — оправдывать его. А вот и следующая ступенька деградации. «Всей твердости посаженных правоверных хватило лишь для разрушения традиций политических заключенных. Они чуждались инакомыслящих однокамерников, таились от них, шептались об ужасных следствиях так, чтобы не слышали беспартийные или эсеры — «не давать им материала против партии!». И наконец — последняя (для «идейных»!): помогать партии в ее борьбе с врагами, хотя бы ценой жизни своих товарищей, включая и свою собственную: партия всегда права! (статья 58, пункт 12 «О недонесении в любом из деяний, описанных по той же статье, но пунктами 1-11» не имела верхней границы!!! Этот пункт уже был столь всеохватным расширением, что дальнейшего и не требовал. Знал и не сказал — все равно, что сделал сам!). « И какой же выход они для себя нашли? — иронизирует Солженицын. — Какое же действенное решение подсказала им их революционная теория? Их решение стоит всех их объяснений! Вот оно: чем больше посадят — тем скорее вверху поймут ошибку! А поэтому — стараться как можно больше называть фамилий! Как можно больше давать фантастических показаний на невиновных! Всю партию не арестуют! (А Сталину всю и не нужно было, ему только головку и долгостажников.)». А лагерники, встречая их, этих правоверных коммунистов, этих «благонамеренных ортодоксов», этих настоящих «советских людей», «с ненавистью им говорят: «Там, на воле, вы — нас, здесь будем мы — вас!». «Верность? — переспрашивает автор «Архипелага». — А по-нашему: хоть кол на голове теши. Эти адепты теории развития увидели верность свою развитию в отказе от всякого собственного развития». И в этом, убежден Солженицын, не только беда коммунистов, но и их прямая вина. И главная вина — в самооправдании, в оправдании родной партии и родной советской власти, в снятии со всех, включая Ленина и Сталина, ответственности за Большой террор, за государственный терроризм как основу своей политики, за кровожадную теорию классовой борьбы, делающей уничтожение «врагов», насилие — нормальным, естественным явлением общественной жизни.   Cочинение «Страшная правда о России ХХ века»(А. И. Солженицын. “Архипелаг ГУЛАГ”) Имя А. И. Солженицына у многих из нас ассоциируется с названием произведения, открывшего правду о событиях, которые имели место в нашем государстве во время правления великого тирана, увековечившего себя и дела свои в шестидесяти шести миллионах убитых и замученных (именно такую цифру называет Солженицын) и навсегда оставшегося самой загадочной и жестокой персоной, когда-либо стоявшей у власти на Руси. “Архипелаг ГУЛАГ” — произведение не только о тюрьмах и лагерях, это еще и глубочайший анализ периода в истории государства Российского, который позднее получил название “эпохи культа личности”.Основной темой “Архипелага” я бы назвал правду. Правду о том, что творилось в Советском Союзе в тридцатые и сороковые годы. В преамбуле своего повествования Солженицын так и говорит: “В этой книге нет ни вымышленных событий, ни вымышленных лиц. Люди и места названы их собственными именами. Если названы инициалами, то по соображениям личным. Если не названы вовсе, то лишь потому, что память людская не сохранила имен, — а все было именно так”. Солженицын пишет саму жизнь, и она предстает перед нами во всей ее наготе, в мельчайших подробностях. Она балансирует на грани смерти. Личность человека, его достоинство, воля, мысль растворяются в элементарных физиологических потребностях организма, находящегося на грани земного существования. Солженицын срывает пелену лжи, которая застилала глаза многим, в том числе и самой сознательной части нашего общества — интеллигенции. Солженицын подшучивает над их бело-розовыми мечтами: “Если бы чеховским интеллигентам, все гадавшим, что будет через двадцать — тридцать — сорок лет, ответили бы, что через сорок лет на Руси будет пыточное следствие, будут сжимать череп железным кольцом, спускать человека в ванну с кислотами, голого и привязанного пытать муравьями, клопами, загонять раскаленный на примусе шомпол в анальное отверстие (“секретное тавро”), медленно раздавливать сапогом половые части, а в виде самого легкого — пытать по неделе бессонницей, жаждой и избивать в кровавое' мясо, — ни одна бы чеховская пьеса не дошла до конца, все герои пошли бы в сумасшедший дом”. И, обращаясь прямо к тем, кто делал вид, что ничего не происходит, а если и происходит, то где-то стороной, вдалеке, а если и рядом, то по принципу “авось не меня”, Солженицын бросает от всех “туземцев Архипелага”: “Пока вы в свое удовольствие занимались безопасными тайнами атомного ядра, изучали влияние Хайдег-гера и Сартра и коллекционировали репродукции Пикассо, ехали купейными вагонами на курорт или достраивали подмосковные дачи, — а воронки непрерывно шныряли по улицам, а гебисты стучали в двери” — “органы никогда не ели хлеба зря”; “пустых тюрем у нас не бывало никогда, а либо полные, либо чрезмерно переполненные”. Интересен тот факт, что в своем повествовании Солженицын не выводит героя, а как бы обобщает в своем исследовании миллионы реальных судеб, характеров. Автор воссоздает общую психологию обитателя тоталитарного государства. За дверями — террор, и уже понеслись неудержимые потоки в лагеря, “схватывались люди ни в чем не виновные, а потому не подготовленные ни к какому сопротивлению. Создавалось впечатление… что от ГПУ— НКВД убежать невозможно. Что и требовалось. Мирная овца волку по зубам”.Среди факторов, которые сделали возможным весь тот ужас, Солженицын указывает на “отсутствие гражданской доблести” у русского челодека. Эта извечная покорность, ко торая воспитывалась в русском мужике веками крепостного права, и дала возможность для культа личности. Органы также были сильны тем, что сделали ставку на самое сильное в человеке — природные инстинкты. Подросток, чье взросление было не простым процессом, который имел проблемы с противоположным полом, кто ощущал себя слабым, — вот идеальный кандидат в следователи ГПУ. Нет более жестокого человека, чем человек слабый, получивший власть над телами и судьбами других людей. Органы культивировали все самое низменное в человеке. Зверь в чекисте не был ограничен какими-либо рамками. С людьми эти индивидуумы не имели ничего общего. Ибо то, что отличает человека от зверя, в органах не очень ценилось. Плюс стройная социалистическая теория. Плюс власть блатных в лагерях. И результат — чудовищный по своим масштабам геноцид против русского народа, который уничтожил лучшую его часть и последствия которого будут заметны еще несколько веков (во время Отечественной войны 1812 года французов называли “басурманами” -— как же сильны были предания о татаро-монгольском иге).В художественном плане “Архипелаг ГУЛАГ” также весьма интересен. Сам автор называет свой труд “опытом художественного исследования”. При строгой документальности это вполне художественное произведение, в котором наряду с известными и безвестными, но одинаково реальными узниками режима действует еще одно фантасмагорическое лицо — сам Архипелаг, по “трубам” которого “перетекают” с острова на остров люди, переваренные чудовищной тоталитарной маши-.ной.“Архипелаг ГУЛАГ” оставляет неизгладимое впечатление. Размышлять о его значении как о “еще одном гвозде в крышку гроба коммунизма советского образца” можно долго, но я считаю, что главная ценность “Архипелага” — в воспитании той самой “гражданской доблести”, носителем которой является сам автор, который до глубокой старости сохранил способность видеть суть вещей, за что он и страдает до сих пор (новая власть, разглядев в Солженицыне “вечного борца”, задвинула его, закрыла его передачу на телевидении). Но мы, знающие правду, донесем ее до других. 

Похожие статьи:

Учебный залСОЧИНЕНИЯ по творчеству А. И. Куприна
Учебный залСОЧИНЕНИЯ по творчеству М. Горького
Учебный залСОЧИНЕНИЯ по роману Лермонтова "Герой нашего времени"
Учебный залСОЧИНЕНИЯ по роману А.С. Пушкина "Евгений Онегин"
Учебный залСОЧИНЕНИЯ по роману М. Шолохова "Тихий Дон"