Спокойствие

В напевах струн и труб есть радостные тайны,
Люблю в ночном лесу я рога зов случайный,
Люблю орган: он—гром и лира, ночь и блеск,
Он—дрожь и бронза, он волны безмерной всплеск,
Он—горн гармонии, встающей в туче черной;
Люблю я контрабас, что плачется упорно;
И, под трепещущим смычком, люблю душой
Я скрипку страшную: в себя вместив гобой,
Шум леса, аквилон, лет мушки, систр, фанфары,
Льет полусвет её мучительные чары...

Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,
Не проси об этом счастье, отравляющем миры,
Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,
Что такое темный ужас начинателя игры!

Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки,
У того исчез навеки безмятежный свет очей,
Духи ада любят слушать эти царственные звуки,
Бродят бешеные волки по дороге скрипачей.

Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам,
Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,
И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном,
И когда пылает запад, и когда горит восток.

Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервется пенье,
И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, —
Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленье
В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь.

Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось всё, что пело,
В очи глянет запоздалый, но властительный испуг.
И тоскливый смертный холод обовьет, как тканью, тело,
И невеста зарыдает, и задумается друг.

Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!
Но я вижу — ты смеешься, эти взоры — два луча.
На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ
И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!

О, говори хоть ты со мной,
Подруга семиструнная!
Душа полна такой тоской,
А ночь такая лунная!

Вон там звезда одна горит
Так ярко и мучительно,
Лучами сердце шевелит,
Дразня его язвительно.

Чего от сердца нужно ей?
Ведь знает без того она,
Что к ней тоскою долгих дней
Вся жизнь моя прикована...

И сердце ведает мое,
Отравою облитое,
Что я впивал в себя её
Дыханье ядовитое...

Я от зари и до зари
Тоскую, мучусь, сетую...
Допой же мне—договори
Ты песню недопетую.

Договори сестры твоей
Все недомолвки странные...
Смотри: звезда горит ярчей...
О, пой, моя желанная!

И до зари готов с тобой
Вести беседу эту я...
Договори лишь мне, допой
Ты песню недопетую!

О чем поете утром,
тенора?..
Их может слушать всяк, кому охота.
Что ж, директивным росчерком пера
не вычеркнуть их всех из обихода!

О чем поете утром,
тенора?..
Вон голоса их властно зазвучали!
Их песенка, как этот мир, стара,
Песнь Песней это, что была вначале.

О чем поете утром,
тенора,
по радио, встав на работу рано?..
Неплохо их проходят номера!
От голоса вибрирует мембрана.

О чем поете утром,
тенора?
Зажмурившись.
Напрягшись.
На пределе...
Древнейшая любовная игра,
наверно, в мире есть на самом деле?

Копну могучей шевелюры
На струны скрипки уронив,
Скрипач пилил из увертюры
Какой-то сбивчивый мотив.

Флейтист был робок.
Словно флягу,
Поднявши флейту в вышину,
Как в зной по капле цедят влагу,
Он ноту пробовал одну.

Но, вскинув пару тощих прядок,
Встал дирижёр и подал знак,
И тотчас же обрел порядок
Оркестра шумный бивуак.

В молчании пред дирижером
Оркестр в колонне по пяти
Застыл,
готовый по просторам
На смерть и подвиги идти.

И вздрогнул мир, и пали стены,
И даль темна и глубока,
И свет пожаров вместо сцены,
И звёзды вместо потолка.

Стихия музыки — могучая стихия.
Она чем непонятней, тем сильней.
Глаза мои, бездонные, сухие,
Слезами наполняются при ней.

Она и не видна и невесома,
И мы ее в крови своей несем.
Мелодии всемирная истома,
Как соль в воде, растворена по всем.

Покинув помещенья нежилые,
Вселившись в дом высокий, как вокзал,
Все духи музыки — и добрые и злые –
Безумствуют, переполняя зал.

Сурова нитка музыкальной пьесы –
Верблюд, идущий сквозь ушко иглы!
Все бесы музыки, все игровые бесы,
Играючи, хотят моей игры.

Есть в музыке бездумное начало,
Призыв к свободе от земных оков.
Она не зря лукаво обольщала
Людей на протяжении веков.

И женщины от музыки зверели,
В поля бежали, руки заломив,
Лишь только на отверстия свирели
Орфей клал пальцы, заводя мотив.

Но и сейчас, когда оркестр играет
Свою неимоверную игру,
Как нож с березы, он с людей сдирает
Рассудочности твердую кору.

Вот люди: Моцарт и Сальери.
Один, восторженный, парил.
Другой безумца
к высшей мере,
Продумав всё,
приговорил.

— Нет правды на земле! Тем — много,
А этим — искры не дано...—
И в правой злобе против бога
Сальери сыплет яд в вино.

Уж полночь в городе пробило.
Сальери крадется во мглу...

А в грешном мире всё как было,
Лишь гений мёртвый на полу.

Каждый день под окошком он заводит шарманку.
Монотонно и сонно он поет об одном.
Плачет старое небо, мочит дождь обезьянку,
Пожилую актрису с утомленным лицом.

Ты усталый паяц, ты смешной балаганщик,
С обнаженной душой ты не знаешь стыда.
Замолчи, замолчи, замолчи, сумасшедший шарманщик,
Мои песни мне надо забыть навсегда, навсегда!

Мчится бешеный шар и летит в бесконечность,
И смешные букашки облепили его,
Бьются, вьются, жужжат, и с расчетом на вечность
Исчезают, как дым, не узнав ничего.

А высоко вверху Время—старый обманщик,
Как пылинки с цветов, с них сдувает года...
Замолчи, замолчи, замолчи, сумасшедший шарманщик,
Этой песни нам лучше не знать никогда, никогда!

Мы—осенние листья, нас бурей сорвало.
Нас всё гонят и гонят ветров табуны.
Кто же нас успокоит, бесконечно усталых,
Кто укажет нам путь в это царство весны?

Будет это пророк или просто обманщик,
И в какой только рай нас погонят тогда?..
Замолчи, замолчи, замолчи, сумасшедший шарманщик,
Эту песнь мы не сможем забыть никогда, никогда!

Целует клавиши прелестная рука;
И в сером сумраке, немного розоватом,
Они блестят; напев на крыльях мотылька,
(О песня милая, любимая когда-то!)
Плывет застенчиво, испуганно слегка,—
И всё полно её пьянящим ароматом.
И вот я чувствую, как будто колыбель
Баюкает мой дух, усталый и скорбящий.
Что хочешь от меня ты, песни нежный хмель?
И ты, её припев, неясный и манящий,
Ты, замирающий, как дальняя свирель,
В окне, растворенном на сад вечерний, спящий?

В столетнем мраке черной ели
Краснела темная заря,
И светляки в кустах горели
Зеленым дымом янтаря.

И ты играла в тёмной зале
С открытой дверью нйсбалкон,
И пела грусть твоей рояли
Про невозвратный небосклон,

Что был над парком,—бледный, ровный,
Ночной, июньский,—там, где след
Души счастливой и любовной,
Души моих далеких лет.

Закат ударил в окна красные
И, как по клавишам стуча,
Запел свои напевы страстные;
А ветер с буйством скрипача
Уже мелодии ненастные
Готовил, ветвями стуча.

Симфония тоски и золота,
Огней и звуков слитый хор,
Казалась в миг иной расколота:
И такт, с певцом вступая в спор,
Выстукивал ударом молота
Незримый мощный дирижер.

То вал стучал в углы прибрежные,
Ломая скалы, дик и пьян;
И всё: заката звуки нежные,
Сверканье ветра, и фонтан,
Лепечущий рассказы снежные,
Крыл гулким стуком Океан!

Я в музыку порой иду, как и океан,
Пленительный, опасный—
Чтоб устремить ладью сквозь морок и туман
К звезде своей неясной.
И парус и меня толкает ветер в грудь...
Я в темноте ненастной
Через горбы валов прокладываю путь,
Влекомый силой властной.
Я чувствую себя ристалищем страстей
Громады корабельной,
Смешением стихий, просторов и снастей,
Могучей колыбельной...
Но никнут паруса, и в зеркале воды—
Ты, лик моей беды.

Натянулись гитарные струны,
Сердце ждет.
Только тронь его голосом юным—
Запоет!
И старик перед хором
Уже топнул ногой.
Обожги меня голосом, взором,
Ксюша, пой!
И гортанные звуки
Понеслись.
Словно в серебре смуглые руки
Обвились...
Бред безумья и страсти,
Бред любви...
Невозможное счастье!
На! Лови!

Звучало море в грани берегов.
Когда все вещи мира были юны,
Слагались многопевные буруны,
В них был и гуд струны, и рев рогов.

Был музыкою лес и каждый ров.
Цвели цветы, огромные, как луны,
Когда в сознанье прозвучали струны.
Но звон иной был первым в ладе снов.

Повеял ветер в тростники напевно,
Чрез их отверстья ожили луга,
Так первая свирель была царевна

Ветров и воли, смывшей берега.
Еще, чтоб месть и меч запели гневно,
Я сделал флейты из костей врага.

Когда и правая и левая рука
Чрез волшебство поют на клавишах двухцветных,
И звездною росой обрызгана тоска,
И колокольчики журчат в мечтах рассветных,—

Тогда священна ты,—ты не одна из нас,
А ты, как солнца луч в движении тумана,
И голос сердца ты, и листьев ты рассказ,
И в роще дремлющей идущая Диана.

Всего острей поет в тебе одна струна—
Чрез грезу Шумана и зыбкий стон Шопена.
Безумие луны! И вся ты—как луна,
Когда вскипит волна, но падает, как пена.

Женский голос, как ветер, несется,
Черным кажется, влажным, ночным,
И чего на лету ни коснется,
Всё становится сразу иным.

Заливает алмазным сияньем,
Где-то что-то на миг серебрит
И загадочным одеяньем
Небывалых шелков шелестит.

И такая могучая сила
Зачарованный голос влечет,
Будто там впереди не могила,
А таинственной лестницы взлет.

Наконец у меня есть полное право приветствовать
тех кого я не знаю
Идут предо мною они и толпятся в тумане далеко
впереди
А все что меня окружает мне бесконечно чуждо
Но у меня и у них надежда пылает в груди

Я не воспеваю ни землю ни другие планеты
Я воспеваю силу свою над коей не властна земля
и другие планеты
Я воспеваю радость бродить по свету и счастье
внезапной смерти

21 мая 1913 года
Прохожий мертвые и смертоносные
Мух полуденных миллионы собирались в сияние
Когда человек без глаз без ушей без носа
Свернул с Севастопольского бульвара на улицу
Обри-ле-Буше
Был юным он темноволосым а на щеках
земляничный румянец
И Ах! Ариадна! он
На флейте играл и был его шаг музыке подчинен
Он встал на углу улицы Сен-Мартен
И заиграл придуманный мной напев
Женщины замедляли возле него шаги
Со всех сторон к нему шли
Когда зазвонили вдруг колокола Сен-Мерри
Прервал музыкант игру и пил подставив лицо
под струю
Фонтана что на углу улицы Симон-ле-Франк
Потом замолчали колокола Сен-Мерри
И заиграл незнакомец опять все тот же мотив
И повернув назад вернулся тем же путем на улицу
Веррери
Женщины шли за ним по пятам
Из всех домов и дворов выбегали
На перекрестках его обступали руки к нему
простирали
От сладкоголосой флейты не отводили глаз
Он уходил невозмутимо и тот же мотив играя
Он уходил неумолимо

А где-то в тот же час
Могу я узнать у вас когда уходит сегодня поезд
в Париж
А на другом конце света
Роняли голуби катышки мускатных орехов
на островах Молуккских
А где-то
В католической миссии Бомы что сделали вы
со скульптором

В эту минуту как раз
Она переходит мост между Бейелем и Бонном
и исчезает вдали пересекая Путцхен
А также сейчас
Красотка в постели с мэром

А рядом в соседнем квартале
Состязайся поэт с рекламой продукции
парфюмерной

Ей-богу насмешники вы получали от людей очень
немного
Лишь самая малость от их нищеты вам перепала
Но мы умираем живя друг от друга вдали
Протянем руки и по этим рельсам длинный
товарный состав проедет

Во тьме фиакра рядом со мной ты горько плакала
И теперь к несчастью
Ты на меня ты на меня похожа печально
Неотличимы мы друг от друга так в домах
прошлого века
Все высокие трубы похожи на башни

Мы все выше и выше идем не касаясь ногами земли

И пока мир менялся и жил

Шествие женщин тянулось длинное словно
голодные дни
За музыкантом счастливым по улице Веррери

О шествие шествие
Так когда-то ехал король в свой замок в Венсене
Так в Париж прибывали послы
Так щуплый Сюжер пробивался к Сене
Так умирал мятеж в Сен-Мерри

О шествие шествие
Женщин было уже так много что они запрудили
Все соседние улицы
Но непреклонные словно пули
Они устремлялись все дальше за музыкантом упрямо
Ах Ариадна Амина Пакетта
Ты Миа ты Симона Колетта
Ты Мавиза и ты Женевьева красотка
Они шли суетные и дрожащие все дальше и дальше
Танцующей легкой походкой и в такт попадали
Музыки пасторальной они ей внимали жадно

Незнакомец помедлил перед заброшенным домом
Дом продавался наверно
Разбитые окна чернели
Построен в шестнадцатом веке
Во дворе стояли телеги
И музыкант вошел в этот дом
И музыка затихая звучала нежней и нежней
И женщины в старый дом входили следом за ней
Все все до одной вошли нестройной толпой
Все до единой вошли в эту дверь
Не оглянувшись назад не пожалев о том
Что они бросили за спиной оставили за собой
Ни жизнь ни память ни свет их уже не влекли
И никого не осталось на улице Веррери
Кроме меня и священника из церкви Сен-Мерри

Мы в старый дом вошли
Но там никого не нашли

Вечер настал уже
Колокола Сен-Мерри звонят Анжелюс
О шествие шествие
Так из Венсена король возвращался когда-то
Шли шляпники и разносчики рядом
Шли продавцы бананов
Шли четко печатая шаг солдаты
О ночь
Несчетные женские взгляды
О ночь
Ты моя боль и напрасное мое ожиданье
Я умирающей флейты слышу вдали рыданье

Сегодня не уснуть. Горят несмело свечи.
Окно я распахну — и ветер, словно шаль,
Осенней ночи шарм накинет мне на плечи…
Чайковского "Октябрь" играет мой рояль…

Кленовая листва под музыку кружится.
Минорные лады, анданте си бемоль…
Ах, если бы суметь во сне к тебе явиться,
Спросить, какую я в судьбе играю роль…

Сияют звёзды в такт и нотными рядами,
Пьяниссимо аккорд, сквозь исповедь тиши,
Заменит форте дня и мили между нами
На музыку из грёз… признание души…

Владея темой не вполне,
Себя даю вам на поруки.
Как часто музыкою мне
Звучат бессмысленные звуки.

И шум бурлящих горных вод,
И ветер, окна распахнувший,
Сильнее мелодичных нот
И нежат слух, и греют душу.

А если вдруг издалека
Услышу вздох счастливой ночи,
Невольно тянется рука
Нажать на кнопку, сделать громче.

Как романтично... Трубадур...
О нет, я "два в одном флаконе".
И шелест ласковый купюр
Мне поважней иных симфоний.

Когда бы от своих щедрот
Мне больше слуха Бог отмерил,
Какой бы я переворот
Устроил в музыкальной сфере!

Но - не умею, вот беда...
И скрипки вой, и скрип кровати
Похожи для меня всегда.
Настолько я неадекватен.

Ежедневно, ежечасно,
Каждый миг существования
Слышу музыки прекрасной
Я знакомое звучание.

Вслушайся, она повсюду.
Слышишь, словно чьи-то руки
Из теченья наших судеб
Плавно извлекают звуки.

И в ушах звенящий ветер,
И полночных снов хрустальность,
Все, что только есть на свете,
Источает музыкальность.

Все, чем только еще можно
Чувств поджечь опасный порох,
И часы, что бьют тревожно,
И листвы спокойный шорох,

И глубокое молчание
В ритм дождя, что бьет по крыше,
Это музыки звучание.
Вслушайся и ты услышишь…