ИГОРЬ ЕФИМОВ. БЕЗ БУРЖУЕВ. О советской экономике

Дарасунский завод горного оборудования недодал в 1972 году народному хозяйству 186 породопогрузочных машин, 9 буровых кареток, 23 самоходных перегружателя — и все потому, что Усольский завод из надлежащих 850 тонн литья поставил дарасунцам всего 409 тонн (Тр. 21.2.73).

На Ленинградском заводе «Пневматика» через день останавливаются поточно-механизированные линии, так как завод-поставщик присылает вдвое меньше, чем нужно, заготовок корпусов и втрое меньше — отливок цилиндров (ЛП 11.3.77).

В Челябинске срывается ремонт электровозов из-за того, что завод «Азеркабель» (Мингечаур) не поставляет заказанную стальную проволоку тонкого сечения (Изв. 20.2.77).

«Как можно выполнить план, — говорит начальник отдела материально-технического снабжения объединения «Луч» в Ленинграде, — если тонколистовой стали дают 126 тонн вместо 224, пресспорошка — 324 вместо 419, оргстекла 63 вместо 90. Да и то все зто приходит не в срок и каждую тонну надо буквально зубами вырывать» (ЛП 17.4.75).

В Тихвине на производствах объединения «Кировский завод» хроническая нехватка металла так велика, что каждая тонна прямо с колес идет в работу, а блок цехов, рассчитанный на выпуск 75 тысяч тонн металлоконструкций, в 1974 году едва выпустил 21 тысячу (ЛП 16.4.75).

— На этом дворе 70 агрегатов для производства травяной муки, — показывает замдиректора Вильнюсской фирмы «Нерис». — Да еще несколько десятков у железнодорожных путей. Отсылать заказчику не можем, потому что на каждом агрегате не хватает по одному дымососу (должны прийти с Бийского котлозавода) и по три приводных ремня производства ленинградского «Красного треугольника» (Изв. 10.8.76).

В таких условиях снабженец должен обладать исключительной изворотливостью, пробивной силой, предусмотрительностью, запасливостью. Он должен уметь поддерживать хорошие отношения со своими коллегами из отдела сбыта завода-поставщика, чтобы те направляли его предприятию необходимую продукцию в первую очередь. Если он будет слишком разборчив в средствах, другие легко обскачут его. Одного снабженца судили за то, что он держал у себя в отделе «мертвых душ» (фиктивно оформленных сотрудников) и присваивал их зарплату. На суде он оправдывался тем, что тратил эти деньги в основном на покупку «Рижского бальзама» (дефицитный ликер) для тех, кто отпускал кабель его заводу. За каждый барабан кабеля (не сверхфондового, а законного) — три бутылки бальзама (ЛП 24.3.76). Ну, а уж то, что перепадало самому, — это как бы законная плата за страх.

Если предприятие-поставщик находится далеко, надо посылать толкача. Дело это тоже довольно тонкое, не всякий для него годится. Толкач должен обладать острым глазом, красноречием, даром убеждения, отчасти — актерскими способностями. В отделах сбыта ему придется иметь дело с людьми тертыми и жесткими, их, конечно, краснобайством не проймешь. Но, шатаясь по цехам и службам завода-поставщика, толкач завяжет знакомства, поговорит с одним, с другим и вскоре сможет выяснить истинную причину задержки поставок. Если это действительно серьезное недовыполнение плана, тут уж ничего не поделаешь. Но очень может оказаться, что просто львиную долю забирает себе другой завод. Тогда надо будет ехать туда и либо угрозами, либо посулами заставить конкурентов поделиться. Иногда бывает, что нужная продукция сделана, готова к отправке, но тянет железная дорога. Толкач найдет ходы и к железнодорожному начальству. А то еще может открыться на складах завода-поставщика заваль какой-нибудь не находящей сбыта продукции — хитрый толкач предложит забрать часть ее, так сказать в нагрузку к тому, за чем его послали.

К прямым взяткам, как правило, прибегают лишь организации, имеющие некоторую свободу в обращении с финансами, — колхозы и совхозы. «С Енакиевского и Амвросиевского заводов (Донбасс) в колхозы окрестных областей «ушло» 20 тысяч тонн цемента, предназначенного для крупных строек… Посредники вместе с сообщниками получили с колхозов сверх стоимости цемента 75 тысяч рублей» (ЛГ 17.7.74). Толкачи из совхоза «Ащесайский» (Уральская область) уплатили директору Ивановского кирпичного завода (Киргизия) 3 тысячи рублей и вывезли 150 тысяч кирпичей. За теплоизоляционные плиты добавили еще шаль для супруги директора (ЦП 22.7.77).

Однако в сельской местности нужда в эффективном и оперативном снабжении так велика, что даже здесь, под самым носом у контролеров и ревизоров объявился снабженец-шабашник. Некий Мамолин организовал подобие посреднической фирмы, занимающейся поставками дефицитных стройматериалов. Например, совхоз «Культура» Куйбышевской области потребляет леса около 2000 м3 в год. При этом фонды ему отпускаются только на 200 кубометров. Остальное он добывает с помощью Мамолина. Тот получает в кассе совхоза крупную сумму наличными и отправляется в соседнюю Ульяновскую область, где является к директору лесокомбината и предлагает ему помочь с рубками ухода. То есть найти рабочих для вырубки сухостоя, для уборки поваленных ветром деревьев. И взамен просит только разрешения забрать всю эту второсортную древесину. Ну если повалят пришлые лесорубы сгоряча несколько здоровых стволов, то уж пусть директор не велит их казнить, а велит миловать. Директор счастлив этой неожиданной помощью, запрашивает у начальства разрешение на «отпуск за пределы области мелкотоварной, низкосортной древесины, оставшейся от рубок ухода», конечно, такое разрешение получает, а уж какой лес будет вывезен на самом деле, никто проверять не станет.

Неизвестно, перепадает что-нибудь самому директору. Но, думается, что даже и без взятки он может пойти на такую сделку. Ведь своими силами ему лес от захламленности, от болезней, от загнивания не спасти. А тут не только рабочих доставляют, но даже о транспорте думать не надо. Димитровградское управление строительства предоставляет платящему наличными посреднику до десяти машин с прицепами (ЦП 11.7.77). Автор статьи мечет громы в районного прокурора, до сих пор не привлекшего «дельца» к ответу. Но, видимо, Мамолин законы знает и знает, кого надо подмазать. А кроме того, работа его приносит такую наглядную пользу, что у районного начальства просто рука не поднимается задавить «фирму» ради одного только абстрактного торжества социалистической законности.

Заявки на материалы, сырье и инструмент, распределяемые через центральные базы, заводской снабженец всегда будет подавать с большим запасом. Во-первых, он все равно уверен, что главк, ведомство, министерство урежут их. Во-вторых, ему нужно, чтобы отпускаемые предприятию фонды были израсходованы до последнего рубля, иначе на будущий год их сократят. В-третьих, недополучение запрошенных материалов — чудное оправдание для сорванного плана. В-четвертых, вообще запас карман не тянет.

Кроме регулярно потребляемого сырья и заготовок, любое предприятие стремится запастись впрок любым техническим имуществом — просто так, на всякий случай. Отдел снабжения звонит в цех или лабораторию и требует: — Подавайте заявки.

— Да мы ведь недавно подавали.

— То было на следующий год. А теперь мы составляем перспективную сводку для Госснаба, что нам потребуется через 2 и 3 года. Приходите, я вам дам каталоги, по которым надо заказывать.

— Да откуда я могу знать, что мне потребуется через три года? И выпускаемая продукция может измениться, и оснастка будет обновляться, и мало ли что еще.

— Так вы что — не будете подавать заявку?

— Но я просто не знаю, что заказывать.

— Ну, дело ваше. Только потом уж не приходите к нам с просьбами — дайте то, дайте это. Раз не заказывали, будете доставать где угодно, только не у нас.

Конечно в цеху или лаборатории пугаются такой перспективы, послушно открывают каталоги и начинают набирать подряд все, что мало-мальски может иметь отношение к их делу. Отдел снабжения сводит все заявки в единую ведомость, передает ее в главк, и в назначенные сроки заказанное оборудование (или значительная его часть) начинает прибывать с неумолимостью статуи командора. Складских помещений вскоре уже не хватает, нераспакованные ящики выстраиваются штабелями на улице. Электромоторы, насосы, приборы, термостаты, редукторы, тросы, трансформаторы, тиски, абразивы оседают в закоулках цехов, в коридорах управленческих зданий, за шкафами кабинетов, и потом тихо стареют там, дожидаясь естественной смерти и списания в утиль. Лозунг «запас карман не тянет» и опасение остаться в нужный момент без необходимого приводят к тому, что на всех предприятиях страны хранятся миллионы ненужных приборов и механизмов, которые позарез были бы нужны сейчас в другом месте.

    Это происходит повсеместно.

    Об этом знают все.

На строительстве БАМа очень остро стоит проблема ремонта автомашин. «А в то же время на складах филиала дальневосточной конторы «Строймехзапчасть» в Хабаровске скопились дефицитные запасные детали на сумму свыше 33 миллионов рублей. Часть этого богатства была разбросана по территории, тонула в грязи, разбазаривалась» (ЦП 14.7.77). «Проверка, проведенная Ленинградским управлением материально-технического снабжения, показала, что на ряде предприятий запасы проката превышают нормы в 4, а труб — в 8 раз» (ЛП 3.12.77). (И это при острой нехватке того и другого на соседних заводах.) «Склад управления капитального строительства «Запорожстали» скорее напоминает свалку металлолома. Ржавеют здесь многотонная дроссельная заслонка, мощный насос, клапаны, задвижки. На многих агрегатах невозможно найти дату выпуска — настолько они изъедены коррозией. Многокилометровыми змеями вьется по территории дорогостоящий кабель. Печально опустил ковш полуторакубовый экскаватор, находящийся на складе с 1973 года. Рядом полуразбитые ящики с надписью «не кантовать!» Что в них хранится, установить уже невозможно» (Изв. 10.8.76).

Любопытную проверку произвели народные контролеры «Ленстройтранса». Предприятия Ленинграда заранее подают им заявки на потребность в грузовом транспорте. Например, «Лендревпром» пишет, что ему понадобится в следующем году вывезти со своей территории 72 тысячи тонн столярных изделий, 64 тысячи тонн досок и 20 тысяч тонн отходов — итого 156 тысяч тонн. Будьте любезны обеспечить нас автотранспортом в соответствующих количествах. Потом выясняется, что в качестве сырья «Лендревпрому» отпущено на следующий год всего лишь 83 тысячи тонн круглого леса. Как они собираются добыть из этого количества 156 тысяч тонн изделий и отходов, — неясно (ЛП 23.11.77). Есть и другие способы вырваться из тесных рамок закона сохранения вещества. Трест № 40 Главзапстроя заявляет, что он, среди прочих земляных работ, должен вывезти для треста № 35 5600 тонн грунта. Трест № 35 к своим собственным 3800 тоннам прибавляет еще эти 5600 и подает транспортникам уже совершенно фантастические цифры. «Когда «Ленстройтранс» говорит строителям, что их заявки необоснованы и разбухли от приписок, то слышит в ответ: «Это не ваша забота. Давайте транспорт, а мы разберемся сами». Разбирательство же сводится к тому, что заказанные «с запасом» автомашины часами простаивают, а предприятия спокойно платят «Ленстройтрансу» все те же символические штрафы» (там же).

Кроме штрафов, существует другой финансовый рычаг, которым пытаются бороться с чрезмерной запасливостью, с накоплением ненужного оборудования. Стоимость станков, подъемных кранов, сварочных аппаратов и тому подобного имущества, приобретаемого предприятиями для своих нужд, включается в понятие «основные производственные фонды» (к ним же относится стоимость заводских зданий). С этих основных производственных фондов государству выплачивают отчисления за амортизацию. Чем больше накопишь оборудования, тем выше «основные фонды», тем больше отчисления за них, и тем труднее сводить с положительным сальдо баланс предприятия. И все же вывернуться с цифрами на бумаге всегда гораздо легче, чем достать в нужный момент нужную вещь. Поэтому снабженцы продолжают хватать, что попадется под руку, а уж что кому достанется — это часто вопрос удачи.

Чтобы как-то ослабить вредные последствия этого стихийного «плюшкинства», чтобы активизировать промышленно-хозяйственный обмен веществ, Госснаб СССР проводит всесоюзные ярмарки «по реализации излишних и неиспользуемых ценностей». Летом 1976 года 4 тысячи снабженцев съехались на такую ярмарку в город Горький. Примечательно, что в поисках лекарства от болезни центральное государственное учреждение пытается использовать все тот же, сто тысяч раз обруганный и проклятый рынок. Трогателен и выбор места — Нижний Новгород издавна славился своими ярмарками.

Нынче, конечно, не крутятся карусели, не полощутся на ветру стены шатров, не лезут на столб удалые молодцы за подвешенными там сапогами, не гуляют в кабаках купцы-толстосумы. Ну, пропьют командированные участники в гостиничном ресторане десятку-другую, а так все чинно, по-деловому. Каждый снабженец сообщает о залежах товара, с которым он рад был бы расстаться (так называемые, неликвиды), и жадно ищет то, что позарез нужно его родному заводу. Например, посланец из Мурманского треста «Промвентиляция» счастлив был обнаружить в списке неликвидов электроножницы для резки металла, пылившиеся на складах «Таджиксантехмонтажа», 10 тонн этилацетата, предлагаемые Торжокским заводом полиграфических красок, и многое другое, на приобретение чего он тут же заключил «сделки», скрепленные печатями посредников. Увы, вернувшись домой, ни ножниц, ни этилацетата, ничего другого купец с Кольского полуострова так и не дождался. На все разосланные требования и напоминания ответы приходили одного типа: «Мы считаем, что приняли от вас заказ-заявку, которая не является торговой сделкой, не является плановым актом и к исполнению нас не обязывает» (Кр. № 6, 77). Так что, видимо, игра в рынок больших практических результатов не приносит. Разве что 4 тысячи человек слетали за государственный счет в старинный волжский город, на мир посмотрели, себя показали. Да и то сказать — надо людям время от времени разрядку иметь, обогащаться, так сказать, впечатлениями.

Впрочем, что до впечатлений, то вот уж где от них голова по-настоящему начинает кружиться — на международных выставках. Чего там только не увидишь! Кажется, дай мне министерство валюту — все бы закупил.

И закупают.

На выставке «Пивоиндустрия — 69» приобрели комбайн для стерильного наполнения пивом металлических банок, который решено было пустить под квас. На Останкинском заводе в Москве демонтировали устаревшую бутылочную линию на 500 тысяч декалитров в год и разместили на ее месте заморского гостя. Но тут выяснилось, что для того, чтобы комбайн работал, необходимо докупить: «автомат для выемки банок из коробов, элеватор для подъема их на второй этаж, машину для ополаскивания, автомат для браковки, туннельный пастеризатор, элеватор для спуска банок со второго этажа на первый, автомат для укладки банок в картонные короба, машину для заклейки этих коробов. Стоимость недостающего оборудования превышала стоимость уже приобретенного почти в три раза» (Изв. 5.6.76).

Госплан согласился выделить дополнительную валюту, Внешторгбанк перевел ее поставщику, Техпромимпорт ввез все, что недоставало, и наконец в марте 1971 года монтаж был закончен. Однако испытания показали, что наша жесть не выдерживает давления газов, образующихся при пастеризации, а лак плохо покрывает внутренние стенки банок, так что квас приобретает неприятный запах и странный вкус. Все опытные банки были забракованы.

После этого в 1973 году предприняли последнюю попытку: приспособить комбайн под концентрат кваса. Дело вроде бы сдвинулось, только уж больно медленно — вместо ожидавшихся 4 тысяч банок в час с трудом удалось получить одну тысячу за месяц. Оказалось, что соски наполнителей, рассчитанные на жидкий продукт, очень быстро забиваются густой, липкой массой. Так что все деньги и труды, потраченные на зарубежную новинку, вместо квасной реки, смогли произвести лишь поток бумаг, ровное течение которых оправдывало существование чиновников Минпищепрома, Госплана, Техпромимпорта, Росглавпива, Внешторгбанка и прочих.

Даже такой простой агрегат, как импортная кофеварочная машина имеет тенденцию очень быстро ломаться и исчезать на складах-кладбищах всевозможных пищеторгов. Происходит это скорее всего потому, что буфетчице гораздо проще налить в стакан кофе с молоком из бака (один поворот крана) и получить за него 10 копеек, чем возиться с кропотливой варкой черного кофе (как минимум, 8 движений) и получить 5 копеек за чашечку.

Корреспондент «Литературной газеты» А. Рубинов (тот самый, что занимался завтрашним молоком) с грустью описывает тихую гибель двух таких машин — «Мокко» и «Фантазия», — собиравших когда-то любителей кофе со всей Москвы в магазин «Чай» на Неглинной (ЛГ 15.1.75). В Ленинграде в том же 1975 году практически уже было невозможно найти работающий автомат, но тем не менее на 1976 год было закуплено в Венгрии еще 80 кофеварочных машин, стоивших вместе с кофемолкой около тысячи рублей каждая (ЛП 10.2.76). Впрочем, в 1977 году вся проблема была решена тем, что кофе вообще исчез из продажи.

Печальная судьба постигла и американский аппарат для охлаждения соков, купленный в свое время за 10 тысяч то ли рублей, то ли долларов. Когда все тот же Рубинов обнаружил его на складе «Мосовоща», никто уже не мог сказать ему, что это такое. Кто говорил — соковыжималка, кто — коктейлесбивалка. Было только известно, что за обозримые десять лет, аппарат украшал поочередно интерьеры нескольких магазинов, но куда бы его с великими трудами и кряхтением ни перетаскивала очередная бригада такелажников, нигде ни разу он не выдал ни одного стакана сока, не сбил ни одного коктейля. Бухгалтер «Мосовоща» заявил, что он тут человек новый и не сегодня-завтра загадочную машину спишет, чтоб не висела зря на балансе организации (ЛГ 15.1.75).

Есть такая детская игра: «Бабушка прислала 100 рублей. Что хотите, то купите, «да» и «нет» не говорите, черное и белое не покупайте, не смеяться, не улыбаться, губки бантиком не делать». Примерно по такой же схеме происходят все наши закупки зарубежного оборудования.

Министерство получает фонды на валюту и распределяет их между подведомственными ему предприятиями, (Иногда это делает непосредственно Госплан.) В один прекрасный день начальники цехов, отделов и лабораторий узнают: валютная бабушка прислала нам денег — что будем покупать? Нет, отложить их на потом, до настоящей нужды нельзя, надо давать ответ сразу. Подумать? Но только не очень долго, а то другие перехватят. Ну что ж, можете и отказаться, но имейте в виду, что тогда на будущий год вам уже не отпустят ни доллара. А может, тогда-то и понадобится приборчик какой-нибудь. Будете локти кусать, губки бантиком делать, — да поздно.

И снова начальники подразделений спешат заказывать что-то независимо от того, есть у них в этом острая нужда или нет. Деньги-то не свои — бабушкины. Потом заявки уходят в министерско-внешторговские выси, где уже никому не по силам определить, что из заказанного надо покупать в первую очередь, а что — отложить в сторону.

Когда я работал на экспериментальной турбоустановке, мой начальник, размахивая иностранным каталогом, пытался убедить меня в том, что нам совершенно необходимо купить вот этот новенький английский гидротормоз. Старый, собственного изготовления, действительно, имел недостатки, но для нужд испытаний, проводившихся на нашей турбине, он в общем-то годился. Замена его потребовала бы изготовления новой оснастки, переделки фундамента, остановки плановых испытаний не меньше, чем на три месяца. Все это, переведенное в денежное исчисление и прибавленное к стоимости гидротормоза (кажется, 600 фунтов), превращало всю затею в экономическую нелепость. По наивности своей, я видел лишь мизерность намечавшихся такой ценой улучшений и не понимал, что полученное разрешение на покупку импортного агрегата поднимет престиж моего начальника на те самые 600 фунтов. Так что гидротормоз был заказан, но, по счастью, какая-то из вышестоящих инстанций все же вычеркнула его.

Иногда приобретение иностранной машины оказывается очень полезным независимо от того, какая судьба постигнет ее саму. На дворе Невского завода в Ленинграде в 60-е годы долго стоял необычный вагон, в котором было смонтировано чудо конструкторской мысли и ее воплощения — газовая турбина с электрогенератором на 1500 киловатт английской фирмы «Растон и Хорнсби». Предназначалась вся установка для мобильной подачи по железной дороге источника электроэнергии на отдаленные стройки или в районы стихийного бедствия. Электроэнергии на заводе хватало, стихийных бедствий не происходило, и многотысячный валютный вагон стоял себе и стоял без применения. Но в свое время заводские конструкторы, разобрав турбину, использовали многие заложенные в ней идеи для собственной работы. Только после этого им удалось справиться с неполадками в изготавливаемой на заводе машине и запустить в серию газовую турбину ГТ 700-5, которая до сих пор исправно работает на многих газоперекачивающих станциях. Дешевле было бы, конечно, в свое время послать конструкторов в командировку в Англию. Но зарубежные командировки — привилегия партийной номенклатуры, это дело как бы уже политическое, а где дело касается политики, там мы за деньгами не стоим.

В развитом индустриальном обществе каждое изделие оказывается очень тесно связанным со всей структурой национального производства, с сырьем и полуфабрикатами, идущими на его изготовление. Поэтому пересадка технологического процесса из одной структуры в другую оказывается порой не менее трудной, чем пересадка почки или сердца, сопровождается таким же эффектом отторжения. Пивной комбайн не находит нужной жести, для ремонта импортного станка не годятся наши болты и гайки, шариковые ручки пишут только до тех пор, пока для их изготовления используются привозные шарики и паста (Кр. № 1, 77). Поэтому общая тенденция при торговле с Западом сводится теперь к лозунгу: покупать — так уж целиком предприятие, со всеми потрохами.

И этот метод в значительной мере оказывается эффективным.

Красуется в Таллине первоклассный отель «Выру», построенный финнами. Другой отель строят в Ленинграде шведы. Западные немцы возводят в Москве аэровокзал, приуроченный к Олимпийским играм 1980 года. Фирма «Зальцгиттер» ведет переговоры о строительстве сталелитейного завода под Курском.

Хотя с заводами дело обстоит уже несколько сложнее. Взять тот же знаменитый ВАЗ, построенный по лицензии фирмы «Фиат». Он в огромной степени зависит от заводов-смежников, заводов-поставщиков. И они, не имея тех гигантских ассигнований, которые выдаются ВАЗу, часто не могут удовлетворить его требования ни по качеству, ни по ритмичности поставок. Ярославский шинный в 1975 году выдал большую партию бракованных шин, в том числе и тех 165-R13, которые пошли на вазовские «Жигули» (ЛГ 23.3.77). Автоматный цех долго получал плохой металл из Челябинска. Ни один из станкостроительных заводов не берет на себя труд ремонтировать свои станки, работающие на ВАЗе, заменять в них вышедшие из строя детали (ЛГ 24.3.76). Когда очередная партия комплектующих узлов запаздывает настолько, что это грозит остановкой главного конвейера, ВАЗ высылает за ними специальный самолет. Его снабженцы держат постоянную связь с аэродромными метеорологами, каждое утро получают от них сводку погоды (там же). Долго ли еще этому отпрыску «Фиата» удастся сопротивляться засасывающему действию промышленно-индустриальной структуры, в которой он оказался, покажет время.

Трудности со снабжением приводят к тому, что многие предприятия стремятся завести собственные подсобные производства. Пусть маленькие, полукустарные, нерентабельные, но зато свои. Не надо вечно трястись: пришлют нужное или нет? Экономисты из ЦСУ подсчитали, что производство чугунных отливок организовано на каждом втором машиностроительном заводе, на каждом третьем — стальных. «Более 60 % предприятий имеют собственные кузнечные цехи и участки. Надо ли удивляться, что производительность труда в этих цехах и на участках в 2–2,5 раза ниже, а себестоимость продукции в 1,5–2 раза выше, чем на специализированных участках… Прямо-таки пошла мода на «натуральное хозяйство»… В то время как специализация позволила бы высвободить 700–750 тысяч рабочих» (ЛП 10.2. 76).

Экономистам что? Они подсчитали выгоду, выдали рекомендацию, и сели строчить дальше свои кандидатские и докторские. Это не им придется обивать пороги специализированных заводов, не им рассылать толкачей, не им запрашивать сводку погоды и отправлять самолет за партией шин или ветровых стекол. Именно трудности со снабжением приводят к тому, что и в промышленности, как и в сельском хозяйстве, всюду сейчас побеждает тенденция к расширению, укрупнению, слиянию, созданию фирм.

Формально слияние мотивируется необходимостью сокращать управленческие расходы. Однако опыт показывает, что этого не происходит. Объединение оказывается выгодным лишь тем, что позволяет свободнее маневрировать финансами и сырьем, создавать подсобные производства, закреплять натурализацию хозяйства. Товарооборот между различными предприятиями сокращается и, где только возможно, тяготеет остаться в рамках одного министерства. От этого количество вопросов, ждущих решения министерских чиновников, возрастает еще больше, централизованная бюрократическая машина начинает работать еще медленнее, она буквально захлебывается в делах и запросах, начинает давать сбои. История одного такого сбоя, мне кажется, достойна того, чтобы закончить ею главу о проблемах промышленного снабжения.

Рассказана она была в газете «Комсомольская правда» от 21 октября 1977 года.

Реактор для катализа нефтяных продуктов весом в 150 тонн, диаметром 4,5 метра, изготовленный в Волгограде, должен был покрыть немалое расстояние, чтобы попасть в город Лисичанск Ворошиловградской области. Уже в процессе изготовления огромного агрегата пришлось расширять цеховой пролет. Спрямляли внутризаводские пути, расширяли ворота, чтобы вывезти с территории. На улице снимали провода, на берегу Волги соорудили специальный причал для подхода баржи. Баржа осела так глубоко, что на мелких участках Северского Донца впереди нее пустили земснаряд. В районе города Счастье на берегу реки выложили железобетонными плитами площадку для выгрузки. Операция «баржа — железнодорожная станция» длилась месяц, перевозка по железной дороге — 3 месяца. «Чтобы пропустить реактор приходилось выбирать землю под путепроводами, снимать светофоры в одном месте, частично демонтировать эстакаду в другом, взорвать монолитный железобетонный путепровод в третьем» (КП 21.10.77).

Теперь реактор спокойно ржавеет в траве на задворках Лисичанского нефтеперерабатывающего завода.

Оказалось, нужен он был не здесь, а в Омске. Но после того, как ошибка выяснилась, везти туда за 3000 км сочли невозможным. Проще было сделать новый. Комиссия выяснила, что в заброшенном реакторе уже недостает комплектующих узлов на 6 млн. рублей. Общая же стоимость неустановленного оборудования, осевшего на Лисичанском заводе доходит (как уже говорилось выше, на с. 160) до 24 млн. рублей.

3. Вы делайте вещи, мы сделаем план (Директор)

Производственные подразделения управления «Роскинотехника» среди прочих своих задач имеют и такую: обеспечивать кинопередвижными установками сельских киномехаников. Используемая для этой цели машина Ульяновского автозавода «УАЗ-452» отправляется по железной дороге за полторы тысячи километров в Краснодар или Новгород, где расположены мастерские «Роскинотехники». В мастерских машину оснащают огнетушителем и двумя ящиками для хранения необходимых запчастей и инструмента. На изготовление этих ящиков требуется «два листа фанеры, полтора квадратных метра кожимита, полкило гвоздей и шурупов и немного ваты… Вся эта операция, включая стоимость огнетушителя, обходится в 47 рублей 50 копеек» (ЦП 7.8.77). Однако план «Роскинотехники» измеряется стоимостью проведенных ею ремонтных работ плюс стоимость выпущенной продукции. А разве кинопередвижка — не продукция?

И вот плановики по указанию дирекции делают несложную операцию: прибавляют к цене двух рундучков цену автомобиля «УАЗ-452» и включают в плановый отчет в качестве стоимости выпущенной продукции не 47.50, а 2540 рублей с каждой кинопередвижки (там же). Думается, после такого трюка мастерские могут вообще ничего не ремонтировать — план объединения все равно окажется выполнен.

По относительной величине приписок (5000 %!) «Роскинотехника», наверно, чемпион. Но отнюдь не по абсолютной. Ведь, как говорится, сила нашего спорта не в рекордах, а в массовости. Десятки тысяч других предприятий действуют теми же методами, устремляются по тому же пути, стараясь обеспечить главнейший показатель, по которому оценивается их работа: выполнение плана выпуска готовой продукции.

У транспортников он измеряется в тонно-километрах осуществленных перевозок. У механизаторов сельского хозяйства — в обработанных гектарах. У энергетиков — в выработанных киловатт-часах. Но самый распространенный измеритель плана — рубль или тонна. Швейная фабрика выпускает изделия десятков наименований. Как же исчислить полный объем выпущенной ею за год продукции? Исчисляют в стоимостном выражении, в рублях. Сталепрокатный завод выпускает двутавры, швеллеры, уголки, рельсы, листовую сталь и так далее. Ему план задается в тоннах. (Последнее время тонны тоже часто пересчитывают на рубли,)

Вся продукция, произведенная предприятием за рассматриваемый отрезок времени (месяц, квартал, год), называется «валовой продукцией». Или, сокращенно, «вал». Чем больше у предприятия вал, тем ему лучше, ибо фонды зарплаты отпускаются ему планирующими и финансирующими организациями в зависимости от вала. Фонды на премии выдаются только в том случае, если размер вала достиг цифры планового задания. Очень важный показатель — производительность труда, — равный стоимости произведенной продукции, деленной на число работников предприятия, тоже прямо-пропорционально зависит от вала. Поэтому все предприятия всегда стремились выпускать дорогие или тяжелые изделия в ущерб дешевым и легким.

За это предприятия много ругали в газетах. Потом разрешили ругать сам вал. Ведь это он давит на директоров заводов и фабрик, ведь всякому дураку ясно, что толкать производителя на выпуск только дорогой и утяжеленной продукции — чистая нелепость. И в 1965 году была произведена так называемая «хозяйственно-экономическая реформа», от которой ждали чудес.

Во-первых, она отменяла хрущевские совнархозы, то есть управление промышленностью по местно-территориальному признаку, и передавала все бразды правления снова в Москву специализированным министерствам и Госплану. Во-вторых, она должна была покончить с валом. Вместо вала главным показателем объявлялся «объем реализованной продукции». Теперь нужно было не просто произвести, но и «сбыть» товар заказчику. План считался выполненным лишь в том случае, если на банковский счет производителя заказчик переводил соответствующие суммы, «оплачивал» полученную продукцию.

Все это было так похоже на настоящую куплю-продажу, на ушедший в незапамятные досоциалистические времена рынок, что наверняка были наивные люди, уверовавшие в тот момент: выход из тупика найден. Что думало подавляющее большинство трезвомыслящих хозяйственников сказать точно не берусь, потому что в ситуации всесоюзной кампании голоса сомневающихся не бывают слышны. Как в телевизоре с выключенным звуком — можно заметить, что человек говорит, но что именно? Наверно поддерживает — как же можно иначе?

Только десять лет спустя звук стали понемногу возвращать, и мы услышали, что «исключение вала из оценочных показателей оказалось формальным. Вал по-прежнему здравствует. От него зависят и производительность труда, и заработная плата, а в конечном счете и фонды материального стимулирования… Реализация (реализованная продукция) — это проданный вал. Но откуда возьмется большая реализация при маленьком вале?» (ЦП 10.11.77). «Главным плановым показателем и мерилом успехов предприятия, объединения, министерства служит рост объема производства, выраженный в деньгах. Поэтому и отдельное предприятие, и отрасль в целом оказываются заинтересованными не в экономии, а в увеличении своих затрат. Надведомственные же плановые органы не противодействуют такой тенденции» (ЛГ 4.2.76). «Какой бы показатель ни был положен в основу планирования и оценки работы предприятия, если он ориентирован на количество, значит неизбежно несет на себе печать односторонности, и в конце концов неминуем ущерб. В этом смысле тонна непременно ведет к утяжелению продукции, рубль — к удорожанию» (ЛГ 24.11.76).

Живучий, не поддающийся никаким реформам вал стал похож на всеядное чудовище, которое вечно сидит с разинутой пастью и требует огромных количеств жратвы. Производство любого изделия начинается с добывания материалов, сырья, заготовок, комплектующих изделий, и, выбирая все это, руководство предприятия уже заранее думает о вале. Многие «по возможности стараются использовать привозное сырье. Ведь с учетом транспортных издержек оно в 2–3 раза дороже местного» (ЦП 10.11. 77). «Директор Темиртауского комбината «Промстройиндустрия»… привел множество случаев, когда строители всеми правдами и неправдами уходят от применения новых, дешевых материалов, сулящих гигантскую экономию средств. Наоборот, для удорожания изделий стремятся заложить в них больше металла» (ЛГ 24.11.76). «Заводам металлоконструкций и другим потребителям проката выпуск продукции планируется в тоннах или рублях. Стало быть, экономичные профили (то есть облегченные двутавры, швеллеры и пр.) — это удар по их интересам» (ЛГ 4.2.76). «Харьковский моторостроительный завод «Серп и молот» получает 200-килограммовые болванки, из которых изготавливает 30-килограммовые детали… Получать 50-килограммовые заготовки харьковчанам невыгодно. Ведь в заранее запланированную и фактическую себестоимость детали включается стоимость 200-килограммовой болванки. Уменьшение ее веса в 4 раза образует в объеме реализации (в вале) брешь… Для изготовления двигателей металлурги нередко поставляют болванки, при механической обработке которых 90 % ценного сплава идет в стружку» (ЦП 10.11.77).

    Это происходит повсюду.

    Об этом знают все.

«На Челябинском кузнечно-прессовом заводе сконструировали диск автомобильного колеса, который легче, прочнее и дешевле прежнего. Завод стал выпускать новые диски и лишился 3,6 млн. рублей прибыли, снизились его поощрительные фонды. Самое же поразительное, что пострадал и автомобильный завод, который получил эти диски. Снизилась стоимость автомобиля, и, следовательно, оказалось под угрозой выполнение автозаводом плана в рублях» (ЛГ 3.8.77).

Швейное объединение «Рассвет» в Ленинграде упорно отказывается шить мужские рубашки из хлопчатобумажных и сатиновых тканей (6-10 рублей штука), на которые огромный спрос, а гонит и гонит сорочки из нейлона, капрона и прочей синтетики (15–17 рублей), хотя торгующие организации, ссылаясь на затоваривание, отказываются их принимать. «Перейдя на рубашки из дешевых сортов, — говорит замдиректора объединения, — мы недовыполним план на 16 миллионов рублей» (ЛП 4.6.76). А вот директор комбината «Искож» в Нальчике сумел выполнить годовую программу по реализации уже в мае только за счет того, что полученные полуфабрикаты оказались значительно дороже, чем предполагалось (Изв. 10.4.76).

Не жалко, конечно, если прыткий директор «Искожа» получит премию, значок или даже орден. Но жалко, когда на потребу ненасытному валу уничтожается живой человеческий труд. «Машиностроительный завод имени Воровского получает по кооперации шасси ЗИЛ-131, на котором имеются ненужные ему комплекты ручных тормозов, бамперы, кронштейны запасного колеса весом 94 кг каждый. С шасси УАЗ-4696 прямым ходом в металлолом выбрасывают буксирный прибор, заднее сиденье, фиксаторы, кронштейны. А с полтавских компрессоров КТ-7 туда же направляются новые холодильники. Разумеется, что все изделия оплачиваются бухгалтерией и включаются в стоимость новой продукции. Исключение их из «оборота» создаст вакуумы в объеме реализации (в вале) и поставщика, и заказчика» (ЦП 10.11.77). «Замена дефицитной нержавеющей стали биметаллом может без больших затрат сделать нашу страну богаче «нержавейкой» сразу в 10 раз. Но детали и узлы из биметалла вдвое и вчетверо дешевле просто стальных, и поэтому машиностроительные заводы, как огня, боятся этого достижения науки и техники» (ЛГ 4.2.76).

Но вот материалы и комплектующие узлы для нового изделия выбраны, разработана технология и сметная стоимость, может, даже выпущена пробная партия, и» по согласованию с министерством и Госпланом, определена цена, по которой изделие будет отпускаться потребителю. С этого момента изменить сложившуюся цену будет крайне трудно. Государственный комитет цен будет строго следить за тем, чтобы цена изделия оставалась одной и той же. Это вам не рынок, уважаемые, торговаться не позволим!

Цена остается фиксированной, но технический прогресс при этом должен идти полным ходом. Передовая плановая система управления народным хозяйством обещает добиться этого тем, что обяжет руководителей заводов, фабрик и шахт с каждым годом улучшать свои показатели. Непременно должен возрастать объем реализованной продукции, то есть вал. Вал пусть растет, а фонды зарплаты пусть остаются прежними. То есть пусть улучшается второй показатель — производительность труда (вал, деленный на число работающих). Третий показатель — себестоимость изделия. Она, наоборот, должна понижаться. Нет, если вы используете более дешевые материалы, это не в счет. Не ваша заслуга. Изыскивайте внутренние резервы. Например, эффективнее используйте имеющееся у вас оборудование, полнее загружайте станки, увеличивайте показатель (уже четвертый) фондоотдачи. (Вал, деленный на стоимость основного оборудования.) За счет снижения себестоимости у вас возрастет показатель прибыль — очень хорошо. Показатель качества тоже непременно должен улучшаться. То есть настолько-то должен уменьшиться процент брака, количество рекламаций, столько-то изделий должно быть удостоено «Знака качества».

Есть еще много показателей (ассортимент и номенклатура, ввод новой техники, рационализация и т. д.) как постоянно действующих, так и временных, как строго спрашиваемых, так и не очень, и у любого из них всегда будет одно и то же назначение: служить той веревочкой, при помощи которой чиновник главка, ведомства, министерства сможет управлять директором предприятия.

Но жизнь есть жизнь, во главе предприятий стоят живые люди, а не роботы и не марионетки, и поэтому вокруг каждого показателя непрерывно разворачиваются невидимые постороннему взгляду баталии, исполненные подлинного напряжения и драматизма.

Начнем с главного показателя — с объема реализованной продукции, с вала.

Да, он должен расти, но только не слишком быстро. Например, выполните вы в этом году план на 105 %, вам на будущий год министерство увеличит его еще на 10 %. А если вы, перестаравшись, выполните уже в этом году на 115 %, вам на будущий все равно увеличение запланируют на те же 10 %. Ибо цифры плана всегда определяются от достигнутого уровня. И если вы, исчерпав все резервы уже в этом году, на будущий год не сумеете выполнить программу, вас ждут крупные неприятности. Даже если вы выполните план, скажем, на 103 %, вами все равно будут недовольны: снизились темпы роста, не 15 %, а всего лишь 3 %.

В 1976 году «Гайд-парку при социализме» было дозволено начать очередную дискуссию о парадоксах планирования. Она открылась статьей одного из лучших корреспондентов по вопросам промышленности и экономики, уже упоминавшегося выше П. Волина. Статья называлась «Когда выгодное — невыгодно» (ЛГ 6.10.76). В ней описывался неназванный, скорее всего вымышленный, завод — модель, созданная автором на основании многолетних наблюдений. В редакцию пришло множество писем от руководителей предприятий, подтверждавших типичность нарисованной картины. «Ситуация, о которой рассказал П. Волин, — пишет заместитель директора Свердловского инструментального, — характерна не только для завода, описанного в статье. В ней, как в зеркале, отражены будни и заботы многих промышленных предприятий» (ЛГ 24.11.76). Поэтому я позволю себе обращаться с материалом этой статьи, как с некой реальностью.

Например, она повествует о том, как этот завод, «завод Волина», соревнуется с другим заводом того же профиля. Волинский, имея в штате 3600 человек, выпускает в год 540 тысяч изделий, другой завод, имея 4800 работников, производит всего 340 тысяч. Ясно, что по валу и по производительности труда завод Волина обгоняет соперника. Однако на коллегии министерства победителем назовут другой. «Потому что его показатели хотя и хуже, но растут быстрее» (ЛГ 6.10.76), А произошло это потому, что завод Волина в свое время работал без оглядки, все резервы пускал в ход, и наконец, почти исчерпал их. Другой же завод, наоборот, однажды завалил годовую программу. «И сразу же после этого задание по объему продукции им сократили вдвое, одну из выпускаемых моделей вообще с производства сняли, заводу оказали всяческую помощь, и он стал давать темп» (там же).

Тут же автор вспоминает анекдот. Два офицера заспорили, чей денщик больше хлеба съест. «Что ж ты меня, братец, подвел?» — спрашивает потом проигравший офицер своего денщика. «Не знаю, ваше благородие, что со мной стало. Утром, когда готовился, пять буханок съел, а сейчас больше четырех не могу».

Надо при этом учесть, что слишком резкое перевыполнение плана каким-то предприятием не вызовет большого восторга в министерстве. Это вовсе не будет воспринято как победа. Соответствующих чиновников обвинят в том, что они умышленно дали заводу заниженный, ненапряженный план. Поэтому если поквартальные показатели окажутся пугающе высокими, соответствующий отдел главка поспешит скорректировать заводу план в сторону увеличения. Иными словами, администрация вынуждена вести себя по отношению к министерству точно так же, как рабочий ведет себя по отношению к ней самой. Принцип один: не высовываться. И если на каком-нибудь предприятии, действительно, обнаружатся резервы для значительного повышения эффективности производства, можно быть уверенным, что их будут скрывать самым тщательным образом и выдавать по капле. Чтобы каждый показатель имел красиво-восходящую кривую, без срывов, без взлетов — только тогда все будут довольны.

Контроль за главным показателем, объемом реализованной продукции, происходит не только в конце года, но также помесячно и поквартально. В условиях, создавшихся после реформы 1965 года, это постоянно приводит к мелочной игре в финансовые прятки. Например, на заводе Волина выпуск месячной продукции перекрыт уже 25-го числа, но завод до сих пор не знает, выполнил он план или нет. Ибо зачет идет по деньгам, переведенным заказчиками за полученную продукцию. Если где-то в бухгалтерии потребителя соответствующая дама заболела или ушла в декретный отпуск и не успела оформить счета, заводу это обернется срывом планового месячного задания. «Кроме наследственных пороков вала, у реализации есть и свой собственный. Она ставит множество предприятий в положение «без вины виноватых», так как они порой месяцами не могут получить деньги за свою продукцию. По стране кочует немало толкачей образца 1965 года для выколачивания денежных долгов» (ЦП 10.11.77).

Не выполнить месячный план плохо, но и перевыполнить — страшно. А вдруг на этот раз все заказчики окажутся сверхаккуратными и разом пришлют все денежные переводы? Что прикажете тогда делать в следующем месяце? Чем закрывать план? Ведь банку неважно, что вы в предыдущем месяце так перевыполнили, ему все равно вынь да положь месячную программу. Иначе — никаких премий.

«— Но ведь цеха продолжали работать и после 25-го числа? — недоумевает журналист на заводе Волина. — Значит угроза перевыполнения становилась все серьезнее и серьезнее?

— Э, нет! — отвечают ему дошлые хозяйственники. — Выпускать выпускали, а отгружать не спешили. Склады, проходы забили так, что не повернешься. С железной дорогой каждый день скандалы, а мы все равно не отправляем. Скажу вам больше — потребитель заинтересован получить наши изделия именно сейчас. Но мы тянем, как можем… Держим своих получателей, а нас, кстати, держат наши поставщики. Львиную долю годовой программы нам вообще следует выполнять весной и летом, когда на наши изделия особый спрос. И все будут довольны, всем выгодно: и торговле, и потребителю, и нам самим. Нельзя! Чем будем отчитываться в осенние и зимние месяцы?» (ЛГ 6.10.76).

Следующим по важности после показателя вала-реализации считается показатель «производительность труда». Напоминаю: он равен валу, деленному на число работающих. Одним из способов его увеличения являются штурмы, увеличение норм — об этом шла речь в главе о рабочих. Само по себе ежегодное увеличение валовой продукции, требуемое министерством, при постоянном числе работающих тоже автоматически увеличивает показатель производительности. Что же касается реального возрастания эффективности труда, то администрация, как правило, с одобрением отнесется к любым мелким усовершенствованиям и приспособлениям, которые облегчат труд рабочего, но только в том случае, если их можно будет ввести без остановки и без замедления основного производственного процесса. Если же такая остановка потребуется — хотя бы на месяц, на неделю, — тут руководство скорее всего скажет категорическое «нет». Ведь за спиной у него стоит чудище Вал, разевая свою ненасытную пасть. Потеряв из-за остановки в вале (а он является числителем показателя производительности), завод почти никогда не успеет компенсировать за счет новшества эти потери к концу текущего года, А это значит, что в Новогоднюю ночь не будет ни банкетов, ни поздравлений с трудовыми победами, а наоборот надо будет заливать вином горечь поражения — недовыполнение по двум главнейшим показателям. Поэтому все технологические новинки, самоокупаемость которых растягивается больше чем на год, интереса почти не вызывают.

Та же самая причина мешает и освоению выпуска новых изделий. «Чтобы выполнить годовой план по новой технике объемом 700 тысяч рублей, объединение «Электрокерамика» (Ленинград) затратит значительные усилия рабочих, инженерно-технических работников на изготовление документации, оснастки и т. д., но все это никоим образом не повысит объем товарной продукции. И потому нередко освоение нового изделия означает для предприятия уменьшение объема реализации, фондов заработной платы и экономического стимулирования, снижение производительности труда. Даже изделие, которое даст потребителю существенный выигрыш, в несколько раз превышающий затраты на его создание, ничего не принесет предприятию изготовителю. А если разработчикам удастся еще и резко снизить материалоемкость новой продукции, то это достижение сразу поставит коллектив в разряд отстающих» (ЛП 28.7.76).

Если в изделие вводится даже незначительное улучшение, которое требует временной остановки технологических линий для перемонтажа, у предприятия не остается иного выхода, как объявить изделие новой моделью и добиться у вышестоящих организаций увеличения отпускной цены на него. В отношении потребительских товаров мы все прекрасно видим, как это происходит. Не было еще случая, чтобы новая модель «Запорожца», «Москвича» или «Жигулей» стоила дешевле предыдущей. Радиолы, телевизоры, приемники становятся все шикарнее и все дороже. Исчезают с полок магазинов доступные по цене фотоаппараты «Зенит-Е», «Зоркий-4», «ФЭД-2», «Киев-4», «Старт», и их место занимают автоматические камеры по 300 рублей и выше (ЦП 10.10.77).

То же самое происходит и в производстве промышленной продукции, если ее вал измеряется в рублях.

«Мы просто не заинтересованы в том, чтобы любая последующая модель была дешевле предыдущей, — объясняют руководители завода Волина. — Потому что нам это невыгодно. И главку невыгодно, и министерству. Мало невыгодно — опасно! Мы выпускаем сейчас продукции примерно на 65 миллионов рублей. А если новая модель будет вдвое дешевле? Чтобы дать тот же объем реализации, мы должны будем изготовить вдвое больше машин! Сможем мы это сделать? Пойдем на это? А главк пойдет? А министерство поощрит нас к такому шагу?» (ЛГ 6.10.76).

«Если завод перешел к выпуску новых станков, более совершенных, более легких по весу и, следовательно, более дешевых, то у него падает не только объем реализованной продукции, но и исчисленная в рублях производительность труда… Вы скажете — бред! Нет, это типичная ситуация, и к ней привыкли на заводах» (ЛГ 4.2-76).

«Прекратить выпуск нерентабельной машины ни у кого нехватает духа, ибо это значит начать все сначала, потеряв несколько лет, провалить план новой техники и списать крупные суммы на убытки. Остается один выход: оказать давление на заказчика, на Госкомцен и добиться повышения ранее утвержденной цены. Так чаще всего и делается» (Изв. 8.1.77). «В 1977 году Ленинградским электротехническим заводом МПС в вышестоящие организации был представлен проект новых — повышенных — отпускных цен на значительную часть изделий. Этот шаг сулил увеличение прибыли (еще один показатель) на 8,6 % (ЛП 31,8.77). Новый расточный станок модели 2651, освоенный Ленинградским объединением имени Свердлова, весит в 2,5 раза больше, а стоит чуть не в 4 раза дороже старого станка, для замены которого он предназначался. Пришлось по настоянию потребителя параллельно продолжать выпуск прежней модели (Изв. 8.1.77). Так как предприятия, выпускающие приборы и программирующие устройства, тоже стремятся взвинчивать цены на свою продукцию, стоимость станков, оснащаемых такими новинками растет в геометрической прогрессии. «Только этим, например, объясняется, что токарный станок с программным управлением модели 16 К20 ФЗ С5 стоит в 10 раз дороже универсального станка, на базе которого он выпускается» (там же).

Не следует однако думать, что план по новой технике измеряется только количеством и качеством освоенных предприятием новых изделий. Нужно еще непременно израсходовать определенную сумму денег, отпущенную министерством по графе «новая техника». Если не израсходуешь, план по этой позиции будет считаться заваленным. (Совсем как у строителей или в научно-исследовательских институтах).

Все та же «Электрокерамика» получила в 1975 году на новую технику 550 тысяч рублей, а в 1976 — уже 700 тысяч. Причем эти деньги она не может расходовать на зарплату новым работникам, которые взялись бы за разработку новых изделий. Задание по валу остается прежним, значит прежним остается и фонд заработной платы. «До 10 % мощностей предприятия потребуется для отработки выпуска новых образцов. Где же в таком случае взять трудовые ресурсы?» (ЛП 28.7.76). Трудовых ресурсов всегда не хватает, поэтому лучше всего найти какое-нибудь близкое по профилю НИИ и заказать ему перегнать львиную долю этих денег в пухлые тома отчетов о проделанных по заказу научно-исследовательских работах.

«Крепнет связь науки и производства!» «План по новой технике выполнен досрочно!» И все довольны. А на следующий год министерство спустит уже не 700 тысяч, а 850. Но ничего — похоже, при таких правилах игры справятся и с этим.

Если всю сумму валовой продукции разделить не на число работающих, а на стоимость основных фондов (здания, станки, оборудование), получим тоже довольно важный показатель — фондоотдача. Как и все прочие показатели, он должен улучшаться из года в год, и министерство предписывает подведомственным предприятиям, на сколько именно он должен возрасти. Любая попытка модернизировать оборудование, усовершенствовать технологию чаще всего упирается именно в эту стену — страх сорвать план по росту фондоотдачи. Ведь закупка нового станка, перестройка цеха, установка более мощного пресса — все это ведет к удорожанию основного оборудования, увеличивает знаменатель показателя. Если модернизация должна окупить себя через два-три года, то уж в этом году план по фондоотдаче наверняка вытянуть не удастся. И наоборот, чем старее у вас оборудование, чем больше выплачено сумм за его амортизацию, тем оно становится дешевле, и значит тем легче выдавать неуклонный рост фондоотдачи даже при отставании других показателей. Именно поэтому предприятия часто изо всех сил цепляются за всякое работающее старье до тех пор, пока оно не начнет разваливаться в руках рабочего.

На основании реализованной продукции (вала), производительности труда, фондоотдачи и еще некоторых величин подсчитывается четвертый важнейший показатель — прибыль. Вал, производительность, фондоотдача, прибыль — это четыре основных кита, на которых держится репутация, престиж и — в какой-то мере — заработная плата руководителей предприятий. Есть еще целый ряд показателей помельче — план по снижению себестоимости, по номенклатуре изделий, по экономии материала, по экономии энергии, уже упоминавшаяся «новая техника», рационализация и т. п. Всех, наверно, и не упомнишь.

В изготовлении показателей на любом предприятии участвуют плановый отдел, ОТЗ (отдел труда и зарплаты), бухгалтерия. Так как показатели — важнейший вид продукции, предприятие скорее сможет просуществовать без цехов, чем без этих подразделений. Их работникам постоянно приходится заниматься если не подтасовкой, то хотя бы подгонкой всевозможных цифр, поэтому вскоре они начинают ощущать себя замешанными в не очень чистых делах, о которых лучше помалкивать. Разговорить их, получить более подробную информацию о способах ведения отчетности оказывается почти невозможно. Инженер Д.С. рассказывал мне, как его близкая приятельница, возглавлявшая у них плановый отдел, всегда помогала ему советами, звала приходить прямо к ней с любой трудностью. Но когда однажды он попросил ее прочесть ему краткую лекцию о работе плановиков, чтобы ему не бегать к ней со всякой мелочью, она категорически отказалась: «Зачем тебе это нужно? Не надо тебе этого знать. Начнешь еще вникать, разбираться — ничего хорошего из этого не выйдет».

И все же, изворачиваясь целый год в паутине переплетающихся между собой показателей, любой администратор постепенно утрачивает трезвый взгляд на вещи. Расходуя столько сил и нервной энергии на вытягивание нужных цифр, получая то кнут, то пряник от всемогущего министерского начальства, он начинает сживаться с принятой системой оценок, начинает верить, что до какой-то степени она отражает реальную картину. И если доведется его предприятию вырваться в передовые, если к концу года загнутся плавно вверх нужные графики роста и выкатятся превышающие сотню проценты, он будет искренне переживать это как настоящий и заслуженный успех. Он уже не вспомнит, какой ценой были достигнуты эти показатели, сколько человеческого труда и материальных ценностей было загублено зря ради гладких цифр, и с легким сердцем поднимет заздравный бокал в новогоднюю ночь.

И тысячи его коллег по всей стране, других директоров, замов, заведующих, плановиков, бухгалтеров будут так же поздравлять друг друга в эту ночь, стараясь не думать о том, что, может быть, в это самое мгновение где-то едет к ним по железной дороге, плывет в трюмах кораблей, летит в грузовых отсеках самолетов заказанная ими продукция, изготовленная на других предприятиях такими же, как они, передовиками производства.

Какие новые тяготы и новую мороку сулит она им в новом наступающем году?

4. Ай да вещь у нас получилась! (качество и сбыт)

Что можно считать двумя самыми главными свойствами денег?

Первое — на них можно что-то купить. Это ясно.

Ну, а второе?

Второе состоит в том, что их жалко отдать.

В этом смысле, доллар, фунт, франк, иена и т. п. — нормальные деньги. Стоимость их хотя и меняется в связи с инфляцией и колебаниями цен на валютных биржах — в каждый данный момент остается равной самой себе. Иными словами, эти деньги обладают обоими свойствами.

Не то с рублем.

Как мы уже видели, помимо тех рублей, которые граждане Советского Союза носят в карманах штанов, в кошельках и сумочках и с большой неохотой отдают кассирам магазинов, в стране оборачиваются миллиарды неких мифических рублей, вторым свойством не обладающих. То есть рублей, которых никому не жалко. Рублей, с которыми их обладатели порой жаждут расстаться. Будем для простоты называть эту странную денежную единицу валовым рублем. А тот нормальный, всем понятный, который всегда отдаешь с сожалением, пусть именуется рублем карманным.

Благодаря такому делению мы получаем простой способ разбивки всей продукции, производимой в стране, на две части:

а) то, что отпускается за валовые рубли;

б) то, что отпускается за рубли карманные.

На валовые рубли приобретают всегда предприятия, учреждения, организации. На карманные — отдельные граждане. Так как в сбыте «а» и «б» существует много важных различий, будем рассматривать их раздельно.

а. Как продают за валовые рубли

При рыночном хозяйстве цена складывается в процессе выравнивания спроса и предложения, то есть как результат некоего противоборства Производителя и Потребителя. При плановом хозяйстве цена образуется как результат противоборства дирекции предприятия с центральными планирующими органами.

Внешне все выглядит весьма наукообразно. Вводятся понятия верхнего и нижнего предела цены. «Верхний предел — это цена, при которой потребителю одинаково выгодно применение как старой, так и новой техники. Нижний предел цены равен затратам на изготовление машины (то есть себестоимости) с добавкой установленного для изготовителя процента прибыли» (Изв. 8.1.77).

Считается, что отпускная цена должна лежать ниже верхнего предела (чтобы машина принесла выгоду народному хозяйству), но выше нижнего предела (чтобы заинтересовать изготовителя увеличением прибыли). Однако на деле и верхний, и нижний предел подсчитывает сам изготовитель, а из предыдущей главы ясно, что он будет стремиться по возможности так задрать их, чтобы отпускная цена изделия гарантировала ему легкое выполнение показателей по валу, производительности, снижению себестоимости и так далее.

Насколько все эти подсчеты растяжимы, показывает такой пример.

Конструкторскому бюро, делающему разработки для Ленинградского станкостроительного объединения было заявлено, что конструкторы не получат премии, потому что себестоимость нового станка, спроектированного ими, оказалась слишком высокой — около 8 тысяч рублей. «Как это 8 тысяч!? — воскликнули конструкторы. — Кто это вам насчитал? Завод-изготовитель? Они вам насчитают. Нет, подождите, мы вам сейчас подсчитаем по совести». Калькуляция конструкторского бюро дала всего лишь 4,3 тысячи рублей. Довольное министерство, опираясь на эти цифры, заставило завод снизить нижний предел до 5,5 тысяч и, соответственно, назначило более низкую отпускную цену. (Рассказ В.Ц.)

Но все эти бури и столкновения интересов происходят где-то в стороне от потребителя. Он, конечно, не прочь заплатить за новое оборудование цену поменьше, но в конечном итоге выложит всегда то, что с него спрашивают. Рубли-то валовые. Отвалит их ему министерство, он купит новый станок, не отвалит — будет работать на старых и иметь прекрасный повод для нытья: «Вот, не даете денег на модернизацию, жметесь, отсюда и брак, и низкая производительность, и всякие недовыполнения. Вам же хуже».

В погоне за красивыми цифрами заводы часто производят не ту продукцию, которую ждут от них конкретные заказчики, а ту, от которой быстрее жиреет чудище вал. В таком случае на отдел сбыта возлагается задача сбыть с рук неходовой товар. И начинается ноздревская торговля. «Будучи главным экономистом предприятия, — рассказывает работник Министерства электротехнической промышленности СССР, — я старался сбыть выпрямители, которых завод делал намного больше, чем устанавливалось планом, Я их навязывал заказчику. «Хочешь, — говорил я, — получить двигатели, купи у нас ящик выпрямителей». — «Да помилуй! — восклицал он. — Зачем мне твои выпрямители?» — «Как зачем? Ты ведь тоже их сможешь потом кому-нибудь продать» (ЛГ 18.5.77).

Потребитель может быть беспечно щедрым на валовые рубли, но в чем он кровно заинтересован, — это в качестве приобретаемой продукции. Потому что, так или иначе, собственный-то план выполнять надо. А для этого необходимо, чтобы поступающее сырье и оборудование годились для работы. Ну, а если не очень годятся? Ничего не поделаешь, придется брать, что дают. При всеобщем дефиците легко ведь вообще остаться с пустыми руками.

Поэтому-то в отделе сбыта настолько легче работать, чем в отделе снабжения. Если вы отпускаете продукцию за валовые рубли, у вас возьмут практически все.

С газетных и журнальных страниц доносится бесконечная жалобная песнь, монотонное многоголосье, которому подошел бы припев: «Ой за что, за что вы нас покарали, ой зачем-зачем свой товар прислали».

Как вселение в новую квартиру часто начинается с ремонта, так и запуск в работу промышленной продукции сплошь да рядом начинается на предприятиях с доводки ее до рабочего состояния.

На Горьковский автозавод запчасти прибывают из Баку. «Вскрываем контейнер за контейнером, а там все одно: грязные, ржавые детали. Прежде, чем их пустить в производство, приходится обрабатывать заново: удалять коррозию, промывать, перекрашивать» (Тр. 7.3.73). Саранский экскаваторный завод прислал в Ставрополь экскаватор, у которого «топливный бак сразу же отвалился, заднюю распределительную коробку пришлось перебирать, генератор не давал зарядку аккумулятору, гидросистема текла, как решето» (Тр. 22.3.73). Из 44 прессов для изготовления формованной подошвы, присланных заводом «Тамбовполимермаш» на Кишиневский «Искож», удалось после годовой наладки запустить на одновременную работу 15–20. Остальные в это время простаивают на ремонте, который кишиневцы осуществляют своими силами. Утешают они себя тем, что на Красноярском «Искоже» из присланных тамбовских прессов не работает ни один (ЛГ 17.11.76). Швейные машины «97А» и «1022», изготавливаемые в Орше, «гремят, как трактор, шестерни не притерты, моталки не работают, из картера льется масло» (ЦП 13.8.77). Машины другой фабрики того же объединения, расположенной в Полтаве, швейные предприятия «включают в работу лишь после капитального ремонта» (там же).

У промышленного потребителя нет выбора, поэтому он должен брать даже то, что заведомо никаким исправлениям не поддастся. Как можно исправить выпускаемый Александровским заводом кирпич, «прочность которого почти в два раза ниже норматива»? Исправить нельзя, но строить ведь из чего-то надо. Взять у других? Но на всех четырех проверявшихся кирпичных заводах системы Укрмежколхозстрой «отсутствуют дозирующие устройства для определения состава компонентов при изготовлении смесей, контроль за температурой при обжиге, средства испытания кирпича на прочность при сжатии и изгибе, на морозостойкость, водопоглощение» (Изв. 19.5.76).

ВАЗ вынужден будет брать бракованные шины Ярославского завода, чтобы не останавливать конвейер (ЛГ 23.3.77). На Череповецкой ГРЭС (Государственная районная электростанция) погаснут котлы, если она перестанет принимать с шахты «Подмосковная» уголь, перемешанный с водой, который порой представляет собой жидкую грязь, забивающую решетки приемных бункеров, течки и дробилки» (Кр. № 2, 77). Сталелитейные предприятия примут с шахт уголь и руду, даже если заметят, что там ради выполнения вала густо подмешана пустая порода (ЦП 12.4.77). А разве может позволить себе привередничать Ленинградский завод подъемно-транспортного оборудования, если поставки крупных металлоконструкций из Тихвина и без того запаздывают на месяц? Он вынужден хватать все, что присылают, и закрывать глаза на то, что «изделия 75 наименований изготовлены из металла несоответствующей марки» (ЛП 16.4.75).

Громко жалуются предприятия пищевой промышленности. Машины Одесского завода для резки овощей быстро выходят из строя, режущие ножи часто ломаются из-за ненадежности крепления. На новых пивоваренных заводах приходится устанавливать все те же варочные котлы, которые без больших изменений выпускаются Рижским заводом с 1932 года. До 40–60 % перьев остается на тушках птицы после обработки их на автомате, изготавливаемом в Полтаве (Изв. 13.10.76). Заказчик сетует, возмущается, взывает к совести, но тем не менее машины берет и валовые рубли — те самые, которых не жалко, — исправно переводит на счет изготовителя.

Часто сам поставщик признает недостатки машины и готов был бы заняться их устранением на месте, но просто не может себе этого позволить, потому что «большинство подобных работ не засчитывается в объемы производства. Чем лучше поставщик ведет гарантийное обслуживание, тем хуже становятся его показатели» (Изв. 8.1.77).

А что делать, если негодным к употреблению изделием оказывается не отдельная машина, а целый завод? Планировалось, что предприятие-автомат по производству керамических стеновых материалов, строившееся в Бурятии, будет выпускать 50–75 миллионов штук кирпича в год. Однако при запуске автоматы-садчики и многие другие системы оказались неработоспособными, поэтому комиссия, подписавшая акт приемки, говорила уже только о 25 млн. Время шло, из Министерства промышленности строительных материалов СССР наезжали другие комиссии и наконец было решено снизить заводу план до 8 миллионов штук. «Между тем около половины сырца шло из сушилок в брак сразу, а каждый третий кирпич признавали негодным после обжига». И это не просто провинциальная отсталость. Проект разрабатывался в Ленинградском НИИ и Харьковском КБ «Сгроммашина», по аналогичным разработкам сейчас в стране строятся и другие предприятия того же типа (ЦП 19.12.77).

Когда изделие сделано настолько из рук вон плохо, что ни взять, ни исправить его невозможно, заказчик вынужден все же отправить его назад. «Курган-Тюбинский завод отгрузил однажды «Камгэсэнергострою» 82 силовых трансформатора. 55 из них при приемке были признаны непригодными к эксплуатации и возвращены заводу для устранения дефектов… Такие же «подарки» завод подбросил заказчикам Киева, Харькова, Ташкента, Перми, Сыктывкара… В массовом порядке руководители трансформаторного отправляли во все концы недоброкачественные пускорегулирующие аппараты I-АБИ. Их подвергали ремонту на месте или возвращали назад. Бракованные изделия, возвращенные на завод, списывались, а чтобы спрятать концы в воду, негодную продукцию уничтожали» (Изв. 10.8.76).

Здесь потребитель был достаточно заинтересован, чтобы возмутиться и бракованную продукцию отослать. Однако бывают ситуации, когда изделие потребителю почти не нужно, и он берет его и пускает в дело просто по обязанности. Вот, например, что из этого может получиться.

Госстрой СССР запрещает строителям сдавать отопительные системы зданий без установки регулирующего крана перед каждой тепловой батареей. Требование, надо сказать, вполне обоснованное. Ведь тепловые станции, снабжающие обывателя горячей водой, на погоду не смотрят. Если у них обнаружится так называемый «недотоп», то есть недовыполнение плана по выдаче калорий потребителю, они станут гнать очень горячую воду даже в разгар оттепели. В домах температура полезет вверх, измученные жарой жильцы кинутся к батареям, и что? Они увидят, что краны на месте, но воспользоваться ими практически невозможно.

«Начнем с того, что затворы кранов не герметичны. Даже если они полностью закрыты, кран все равно пропускает горячую воду. И, стало быть, не может заметно снизить теплоотдачу отопительного прибора. Из-за ненадежности сальника крана горячая вода капает, иногда и течет из крана на пол» (Изв. 4.5.77). Эти систематические протечки горячей воды, портящие паркет, обрушивающие штукатурку этажом ниже, навлекли на отопительные краны ненависть эксплуатационщиков, работников жилконтор. Поэтому накануне вселения жильцов в сданный строителями дом слесари из ЖЭКа обходят квартиры, снимают с кранов рукоятки или закернивают, а то и просто срезают шпиндели, так чтобы и взяться было не за что (там же).

    Это делается повсеместно.

    Об этом знают все.

Можно обойти сотни квартир и не найти ни одного работающего крана. А между тем «13 заводов различных министерств и ведомств выпускают ежегодно около шести миллионов регулировочных кранов для отопительных приборов. На их изготовление тратятся сотни тонн дефицитных металлов, впустую работают люди и оборудование… Ибо подавляющее большинство этих кранов непригодно для пользования из-за дефектов конструкции и плохого качества изготовления» (Изв. 4.5.77). Народ же спасается от жары (от холода спасения нет) форточками, что приводит к бесконечным сквознякам, простудам и выбросу на улицу миллионов гигакалорий тепла.

Нынешняя десятая пятилетка объявлена «пятилеткой качества и эффективности». Это говорит о том, что проблема выпуска второсортной или просто негодной продукции начала вызывать серьезную тревогу высшего партийного руководства. Оно пытается сейчас изобрести какие-то рычаги, которыми можно было бы заставить промышленную администрацию всерьез заняться улучшением качества изделий. Но единственные рычаги, которые ему известны, — это все те же показатели. Поэтому от предприятий все настойчивее требуют, чтобы снижался уровень брака и чтобы определенное число изделий за год было удостоено почетной награды — Государственного знака качества.

Что касается брака, то мы уже много раз сталкивались с тем, насколько растяжимо это понятие. Считать ли изделие годным к употреблению или нет, чаще всего решает само предприятие. Если по валу намечается крупное недовыполнение, на мастеров ОТК и бракеров находят как бы полосы временной слепоты, необычайной мягкости и терпимости. В этой ситуации, как и во многих других, начальство среднего уровня прибегает к емкой формуле: «Вообще-то нельзя, но если очень хочется, то можно», И дает «добро» на отгрузку разваливающихся экскаваторов, крошащегося кирпича, негодных трансформаторов.

Та же формула легко применима и в ситуации награждения Знаком качества. «Вообще-то нельзя давать этой вещи почетный знак, но уж так хочется, так хочется!» Ведь награждается не просто предприятие. В условиях всесоюзной кампании количество знаков качества, полученных областью или автономной республикой, непременно входит в отчет обкома партии, служит показателем его работы. Так неужели он, обком, не приложит всех сил, не нажмет на все нужные рычаги, чтобы навесить на себя побольше этих модных медалек?

Так и получается, что знака качества удостоена уже и гремящая швейная машина «97А» Оршанской фабрики, и трескучие светильники из Тирасполя (Изв. 18.5.76), и десятки других подобных изделий. На Ленинградском абразивном объединении «проверили большую партию готовой к отправке продукции, которая согласно аттестации должна выпускаться только со знаком качества. Из 1100 изделий необходимым требованиям удовлетворяло только 650» (ЛП 11.11.77). На Ярославском шинном заводе 70 % продукции выпускается со знаком качества. Однако выясняется, что для этого достаточно, если шина будет иметь долговечность чуть выше предусмотренной ГОСТом. «А как же быть с устойчивостью, материалоемкостью, экономичностью, комфортабельностью?» — восклицают журналисты. На что работники завода бросают мимоходом: «Шин еще долго будет не хватать. Любые пойдут» (ЛГ 23.3.77).

Так что опытный хозяйственник сейчас полностью доверяет только одному знаку качества: тому, что выставлен на бутылках «Столичной». И бывает, что, распив с приятелем пол-литра этого первосортного напитка, он хитро подмигнет ему, ткнет в красный пятиугольник на этикетке и спросит: «Знаешь, что он обозначает? Нет? А вот что». После этого встает, широко расставляет ноги, раскидывает в стороны руки и, втянув голову в плечи, громко восклицает: «Лучше не могу!»

б. Как продают за рубли карманные

Большой промтоварный магазин в районном центре. Продают обувь, одежду, посуду, тетрадки, парфюмерию, галантерею, ткани. Ничего не скажешь, товаров много — со сталинскими временами не сравнить. Чего-то, конечно, не хватает, но ведь без этого, то есть без дефицита, нельзя. Дамского велосипеда, за которым мы приехали, в спортивном отделе не видно, но на всякий случай спрашиваем у продавщицы:

— Вообще-то они есть, — отвечает она. — Только не распакованные, на складе. И не очень хорошие. Если хотите, я провожу.

Идем за ней на склад. Подходим к куче ящиков. Где-то в глубине свалены дощатые клети с велосипедами. Продавщица оставляет нам топор и уходит. С трудом разбираем завал, вытаскиваем на двор тяжеленную клеть. Отдираем железные полосы, скрепляющие доски, начинаем извлекать велосипеды. Упаковочная бумага содралась с них, болтается лохмотьями. Краска на всех облуплена, открытые участки проржавели. На одном не хватает резиновых ручек на руле, на другом — педали, на третьем — багажника. Из шести велосипедов не удается выбрать ни одного. Доставать новую клеть нет смысла. Похоже, что вся партия была изготовлена во время одного из тех штурмов, которые совпадают с полосой слепоты у мастеров ОТК. Нам неловко, что мы доставили напрасные хлопоты продавщице, но она не сердится на нас — привыкла. Партии бракованной продукции часто отсылаются в провинцию — у них и требования ниже, и возмутиться побоятся всерьез, и рекламацию составить как следует не сумеют.

Хотя и в универмагах центральных городов вы тоже ни от чего не застрахованы. Наша родственница покупала в ДЛТ (Дом ленинградской торговли) проигрыватель «Аккорд». Стоит он 60 рублей, изготавливается на знаменитом Рижском заводе ВЭФ. Продавец распаковывал коробку за коробкой, наконец, с пятой попытки нашел более или менее исправный, но и его через месяц пришлось относить в ремонт. «Приобрел я недавно электрополотер типа «ЭП-ЗМ» производства объединения «Спутник», — пишет один покупатель из Ленинграда. — Включил полотер в сеть, и тут он начал показывать такие фокусы, что у моих домочадцев слезы от смеха появились. То вдруг замирал в неподвижности, весь дрожа, то начинал приплясывать. Потом было не до смеха: все три войлочные шайбы вместе со втулками разлетелись в разные стороны» (ЛП 4.5.77). Уж казалось бы, что может быть проще сковородки? Но одна сковородка, купленная мною в ГУМе, имела такое тонкое дно, что на ней пригорала любая еда, как бы слабо ни горел газ. Другая, предназначенная специально для приготовления цыплят-табака, была сделана из какого-то пористого мрачного сплава, так глубоко впитавшего тавотовую смазку, что никакими щетками и щелоками, никаким прожариванием нам не удалось избавить ее от запаха керосина. И ту, и другую сковородку пришлось выбросить.

Почему же даже крупные торговые фирмы мирятся с тем, что им присылают бракованный товар? Почему не отправляют сразу назад, на фабрику? Ведь покупатели приходят скандалить, требуют деньги обратно. Ради чего все это терпеть?

Оказывается, производящая и торгующая организации связаны между собой довольно причудливыми узами. Они отчасти держат друг друга за горло, отчасти помогают друг другу удержаться на плаву. Дело в том, что в ассортименте любой фабрики есть два-три изделия, которые пользуются у покупателей повышенным спросом. Этот «дефицит» производитель может (часто по своему выбору) отгрузить в один универмаг, а может — в другой. Получив вожделенный дефицит, универмаг распродает его в мгновение ока и может покрыть существующее у него недовыполнение плана по товарообороту. В благодарность дирекция в следующий раз примет у фабрики неходовой или просто бракованный товар, зная, что потихоньку-полегоньку и он будет расходиться: кому-то позарез нужно, кто-то поленится возвращать, кто-то вообще приезжал за покупкой из другого города — не повезет же он ее обратно. А то, что не разойдется, можно будет со временем уценить или вообще списать. «Главной палочкой-выручалочкой для директора фабрики кожгалантерейных изделий в Уфе были райунивермаги, безропотно перечислявшие на счет его предприятия десятки тысяч рублей, томительно ожидая затем, когда он, наконец, отгрузит им кожаные перчатки или другие дефицитные товары» (СИ 10.12.75). А если им присылали элементарный брак, они только «куксились, деньги обратно просили» — не более того.

И все же полный симбиоз между производителем и торговцем оказывается, конечно же, невозможен. И тот, и другой стремятся к одному — к выполнению плана, но то, что легко произвести, продается, как правило, с трудом, а то, что пойдет нарасхват, должно быть отличным по качеству и не очень дорогим — попробуй-ка выполни план по валу при таких условиях.

Например, в текстильно-швейном производстве уже много лет тянется баталия вокруг мужских рубашек. Упоминавшееся в предыдущей главе объединение «Рассвет», которое упорно шьет рубашки из синтетики, в начале 1976 года попало в трудное положение — ленинградские торгующие организации отказались принять у него капроновых и нейлоновых рубашек на 763 тысячи рублей. «Что вы хотите? — оправдывается администрация. — Объединение шьет сорочки из тех тканей, которые ему выделяют по фондам» (ЛП 4.6.76). «Но можно ли с доверием относиться к этим словам, если в то же время другая фирма «Леншвейпрома» — объединение «Волна» — шьет из чисто рубашечной хлопчатобумажной поплиновой ткани пододеяльники? Конечно, проще прострочить четыре шва и отправить в торговлю 20-рублевое изделие, нежели возиться с тремя (как раз на такую же сумму) сорочками» (ЛП 16.3.77).

На запросы покупателей и требования магазинов фабрики отзываются неохотно. Но вовсе не обязательно потому, что ими руководят лентяи или саботажники, а потому что в первую очередь каждое предприятие вынуждено думать о собственных показателях. Скажем, чулки из капрона и эластика лежат на прилавках, а колготок нет. В 1976 году фабрике «Красное знамя» уже было сообщено об этом изменении спроса. Однако ей гораздо проще гнать по отработанной, устоявшейся технологии чулки, на которые приходится больше половины всего объема ее продукции, чем перестраиваться в соответствии со спросом на производство более сложных в изготовлении колготок (ЛП 16.3.77). «Почему нет детских трикотажных трусиков?» — спрашивают покупатели. Да потому, что Ленинградскому трикотажному объединению «технологически проще, экономически выгоднее выпускать трикотажные спортивные костюмы. Они в избытке, но объединение все равно не сокращает их поставок. Если же и удается уговорить их сшить дефицитные трусики, то в нагрузку к ним трикотажники обязательно дадут незамысловатую футболку, которая поднимет общую стоимость» (там же).

Цену можно взвинчивать десятками путей. Пылесос «Урал» стоит намного дороже других пылесосов той же мощности только потому, что в нем встроен механизм, втягивающий внутрь шнур, и прибор, замеряющий уровень пыли в фильтре (ЛГ 16.2.77). Швейная машина Подольского завода стала на 12 рублей дороже, потому что вместо деревянного короба она теперь упакована в футляр из искусственной кожи. Рекламный вкладыш, расхваливая новую модель, сообщает, что она «приобрела более элегантный вид и стала удобнее в переноске» — но не на курорт же хозяйке с ней ездить (там же).

«Обувные фабрики, — пишет заместитель министра торговли СССР, — зачастую выбрасывают сверх заказов изделия, пользующиеся ограниченным спросом, и не выполняют заказы по дефицитным позициям» (ЛГ 17.11.76). Конечно, обувщикам приходится так же тяжело, как и швейникам. Только перестроишь технологию для производства туфель на шпильках — глянь, они уже вышли из моды. Ты еще только поворачиваешься, чтобы начать копировать заморскую «платформу», а и ее уже быстротечная мода отнесла в день вчерашний. Да и качества хорошего добиться ой как нелегко. В Московском ГУМе я своими глазами видел объявление: «Гарантийный срок носки отечественной обуви — 25 дней».

Для улучшения качества попробовали применить такую меру: разрешить торгующим организациям переводить плохую обувь во второй сорт и штрафовать фабрики за брак. А так как этот контроль требовал добавочного труда, 5 % от суммы штрафов решили передавать в фонд стимулирования (то есть на премии) работникам торговли. Эффект получился совершенно неожиданный — количество брака начало резко расти! «На Украине сумма штрафов, уплаченных обувными предприятиями торговым организациям, в 1971 году возросла с 2 до 5,6 миллионов рублей, а в 1973 достигла уже 8 миллионов» (ЛГ 19.5.76). Центральной базе «Рособувьторга» на 1975 год была запланирована прибыль в 1,6 млн. рублей, а она с помощью штрафов сумела получить 4,3 миллиона (ЛГ 17.11.76). Кишиневское обувное объединение «Зориле» сообщает, что торговые организации стараются браковать ему только дорогую обувь, а рекламации на дешевые детские ботинки составляют всего лишь 0,27 % от всей суммы штрафов.

Когда представитель фабрики соглашается признать обувь второсортной и подписывает акт, ему любезно предлагают: «Мы сами в магазине маркировку изменим и цену проставим новую — чего вам беспокоиться?» Потом уже никто не проверяет, делают ли они это или продают по обычной цене, а разницу кладут себе в карман. Кое-где работают магазины по продаже уцененной обуви (наша семья несколько лет покупала ботинки, туфли и сапоги только там), но какая часть уцененного товара туда попадает — об этом судить трудно.

Вопрос о хищениях государственной собственности я до сих пор старался обходить. В конце концов, похитить захотят только хорошо сделанную, нужную людям вещь. Наверняка она где-то будет применена с пользой. Эта книга рассматривает только труд и производство вещей, а хищения относятся скорее к сфере их распределения. Однако выясняется, что, если вещь предназначена к продаже за карманные рубли, украсть легче всего за счет ее качества.

И. Земцов («Разворованная республика») описывает, как это делалось на его глазах в Азербайджане, Фабрика по производству красок, кроме основной, оформляемой документально продукции, выпускает налево без документов краску из дешевых заменителей. Нужно делать на белилах и растительном масле, их заменяют мелом и асидолом. По липовым накладным этот левый товар отправляется в магазины, директора которых взяты в долю. Килограмм краски стоит 2 рубля. Годовой выпуск был доведен до 300 тонн. Однако самим жуликам из вырученных 600 тысяч рублей доставалось не так уж много — приходилось давать большие куши районному прокурору, управлению торговли, милиции, райкому партии. Обычный размер куша — десятикратный месячный оклад соответствующего чиновника. Любопытно также, что когда у завода трещали показатели по производству основной продукции, часть краски из мела и асидола записывалась в счет вала и выводила таким образом заводское начальство в передовики.

Аналогичные аферы были раскрыты и на других предприятиях. Женские платки Ивановского текстильного комбината оказались на 18 см2 меньше стандарта. Годовой выпуск этих платков — 800 тысяч. Таким образом ловкие дельцы прибирали к рукам ежегодно около полутора тысяч метров дорогой нейлоновой ткани. В некоторых рижских транзисторах ставили на один диод меньше. (Цена диода 82 копейки, за год выпускалось 182 тысячи транзисторов.) В ручных часах «Чайка» и «Полет» не доложен был один камушек. Казалось бы пустяк, но помножьте 42 копейки на 750 тысяч часов — получится тоже внушительная сумма.

Швейные, обувные, мебельные, текстильные, парфюмерные и прочие им подобные фабрики и заводы, работающие на индивидуального потребителя, вынуждены так или иначе ориентироваться на его требования и прилагать какие-то усилия, чтобы вырвать из его пальцев потный, крепко сжимаемый карманный рубль. Однако за последние 15 лет производство огромного числа бытовых мелочей планирующие органы приказали выпускать цехам-отросткам, пристроенным к крупным фирмам. Эти, конечно, к покупательскому спросу могут относиться гораздо беспечнее.

Возможно, в таком перераспределении и был свой смысл. В наших условиях проще поручить мощной «Электросиле» вдобавок к генераторам и электромоторам наладить выпуск электрических чайников и самоваров, чем строить где-то отдельный заводик, на котором половину мест пришлось бы отдать управленческому персоналу. Подобные заводики там, где они существуют, влачат весьма жалкое существование. Устав возиться с этими нежизнеспособными рахитами, высокое начальство приказало Ленинградской «Светлане» выпускать термосы (ЛП 3.4.77), Свердловской «Пневмостроймашине» — кастрюли-скороварки (Изв. 12.4.77), Гомельскому вагоноремонтному — кремосбивалки и ножи к мясорубкам (ЦП 22.7.77), Ленинградскому станкостроительному объединению — овощерезку (ЛП 16.4.77), и так до бесконечности.

У цехов-отростков, живущих под сенью мощных промышленных предприятий, есть свои преимущества, но есть и свои беды. Преимущество состоит в том, что полный финансово-показателевый крах им никогда не грозит. В общезаводском вале их доля всегда будет так ничтожна, что даже 50-процентное недовыполнение может пройти незамеченным высокими инстанциями. Не будет, правда, выполнен показатель по товарам широкого потребления, но это не так уж страшно. Материалы, транспорт, жилье для сотрудников, путевки в дома отдыха — все это тоже гораздо легче получать, живя под боком у богатого «дядюшки». Продукцию можно продавать дешевле себестоимости — «дядя» покроет и это. Приемник «Ленинград 002» стоил 200 рублей, а производителю — Ленинградскому радиотехническому объединению — обходился в 260. Однако качество его настолько не соответствовало цене, что в комиссионных магазинах его брались продавать только за 120. При всем том изделие это тоже выдвигалось на награждение знаком качества.

Трудности со сбытом — это и есть главная беда цехов-придатков. Выпуская одну-две вещи, они не могут ничем подкупать торгующие организации. У них нет дефицита, нет разветвленных связей с универмагами, нет хватки и пробивной силы, рождающейся в борьбе за существование. Поэтому если их продукция «не идет» — из-за плохого качества или затоваренности рынка, — этого уже не спрячешь. План цеха по реализации оказывается не выполнен, и на начальника сыплются пусть не очень тяжелые, но все же довольно болезненные шишки.

Да, трудно работать на капризного потребителя, трудно продавать на карманные рубли. Поэтому, если какая-нибудь вещь оказывается слишком неудобной в производстве и трудной для сбыта, предприятие старается избавиться от нее. Конечно, никто не позволит ему просто взять и прекратить выпуск. Но оно может добиться, чтобы ему запретили ее производить.

Всесоюзное совещание приказало объединению «Спутник» улучшить конструкцию, эстетический вид и метрологические характеристики напольных весов «Здоровье». Ничего этого сделано не было, и тогда Госстандарт запретил выпуск весов. Что и требовалось доказать (ЛП 16.4.77). Подобным же образом объединение «Луч» избавилось от необходимости выпускать медицинский рефлектор, а ЛСО им. Свердлова — от хлопотной в производстве овощерезки (там же). Мелитопольский «Бытмаш» в ожидании, когда ему совсем запретят производство злополучного «Вихря», «на всю ту сумму, на которую уменьшено производство пылесосов, заключил договоры с предприятиями тяжелой индустрии и начал выпускать продукцию, которую в магазинах продавать не нужно» (Изв. 4.7.76).

А потребитель, сжимая в руке карманный рубль, валит и валит в широко распахнутые двери магазинов. С утра до вечера бурлит там толпа, к некоторым прилавкам невозможно протолкнуться. Но большинство продирается вперед только для того, чтобы взглянуть на витрину, задать вопрос продавщице: «Есть ли то? А это? И этого тоже нет? А когда будет, не скажете?» Зайдя в универмаг за зубной щеткой, каждый человек считает своим долгом обежать еще добрый десяток отделов — а вдруг повезет? а вдруг нарвешься на какой-нибудь дефицит?

О нет, среди покупателей не найдете вы наивных дурачков, надеющихся напороться по случаю на легковой автомобиль, ковер, ондатровую шапку или банку растворимого кофе. Все они не пустые мечтатели, но вполне практические, знающие жизнь люди и спрашивают только то, что иногда действительно бывает, выбрасывается на прилавки. Поэтому с непобедимым терпением и собачьим упорством они перебегают из отдела в отдел и ищут, ищут, ищут: детские трикотажные трусики и мужские полотняные рубашки, напольные весы и медицинские рефлекторы, автомобильные шины и ветровые стекла, аппараты «Зенит-Е» и объективы для фотоувеличителя, бумагу туалетную и бумагу копировальную, женские колготки и мужские ремни, крестовидные отвертки и колонковые кисти, холст для картин и губную помаду, колбы к термосам и крышки для консервирования, импортный стиральный порошок и обыкновенную мочалку, злектробатарейки к приемнику и пишущие машинки, градусники и презервативы, лампы дневного света и кофемолки, заварные фарфоровые чайники и миксеры, и множество других вещей, которые в настоящее время оказались в списках дефицита, а завтра могут неожиданно перекинуться в разряд товаров, «пользующихся пониженным спросом».

«Росхозторгу» не удается нормализовать конъюнктуру рынка по 400 из 670 контролируемых товаров» (ЦП 22.7.77). А сколько еще остается неконтролируемых?

Но спокойно, товарищи, спокойно. Вы же знаете, что все у нас делается планово, централизованно. Есть соответствующие организации, есть высокопоставленные, облеченные доверием работники, которые и призваны за всем этим наблюдать, планировать и контролировать, которые умело должны проводить наш промышленный корабль между, так сказать, Сциллой дефицита и Харибдой затоваривания.

Похоже, дошла очередь и до высокопоставленных.

5. Искусство сочинения плана (Крупный чиновник)

Нет, он не похож на зловещего минотавра, сидящего где-то в глубине министерского лабиринта и питающегося невиданной доселе пищей — столбцами свежеиспеченных показателей. Не надо представлять дело таким образом, будто все, на что он способен, это спускать заводам постоянно возрастающий план и затем издавать довольное урчание, когда ему приносят трехзначные показатели (103 %, 105 %), или свирепо рычать и оскаливать клыки, когда принесенный показатель состоит всего из двух знаков.

Не будем упрощать.

В министерствах, ведомствах и Госпланах сидят такие же люди, как мы с вами. У них тоже есть свои привязанности и привычки, свои домашние заботы, так же побаливает сердце, печенка или почки, они так же переживают размолвки с близкими, волнуются за болеющих или отбившихся от рук детей, мечтают об отпуске. И кроме того, у них очень и очень нелегкая работа плюс давящая на нервы ответственность.

С чего приходится начинать составление плана?

«Надо рассчитать огромную массу изделий (число их в электротехнике, например, превышает сотню тысяч), опираясь на так называемые усредненные цены, которые еще и отстают на два года от планируемого периода. Работники Госплана отлично понимают, что задача эта решается, как говорят, с точностью «плюс-минус потолок». Поэтому к своим расчетам всегда прибавляют довольно порядочные суммы. Так сказать, на всякий случай, полагая, очевидно, что лучше перестараться, чем наоборот» (ЛГ 18.5.77).

Эти добавленные суммы на языке плановиков называются «воздухом». То есть «сделай то, сам не знаю что». Иными словами приблизительное «задание по объему производства», на которое нет ни заказов, ни материальных ресурсов, ни трудовых ресурсов, ни мощностей. Словом, нет ничего. Оправдывая такое задание, иные экономисты говорят руководителю предприятия: «Это тебе на инициативу!»

Каждое предприятие по-своему ищет пути выполнения такого плана. Иные высылают гонцов в министерство добиваться корректировки. Другие и в самом деле проявляют инициативу. Только какую? Чтобы чем-то заполнить «воздух», нагнать объем, они идут на грубое нарушение договорных обязательств, перевыполняют план по «выгодным» изделиям и недовыполняют или вовсе не делают «невыгодные» (ЛГ 18.5.77).

Да, это они умеют. Гнать нейлоновые сорочки, выпускать сгущенное молоко обязательно с сахаром (вдвое дороже), закладывать в конструкции дорогую нержавеющую сталь, увиливать от освоения новых моделей. Научились. Нынешний директор завода стал вертким, как угорь, вечно прибедняется, жалуется, а сам скрывает резервы производства. Наверно, если на него надавить как следует, он поноет-поноет, а сам, глядишь, и вывернется, выдаст требуемое увеличение. «Иные экономисты считают, что план не только должен определять цели трудового коллектива, но еще и «давить». Если, скажем, предприятию не хватает материальных ресурсов, то все равно план надо ему записать «на полную катушку». Пусть у руководителя «болит голова», пусть думает, действует, что-то предпринимает. Может, чего-то и добьется» (там же).

Планы, не обеспеченные материалами, сырьем, — постоянное явление во многих отраслях промышленности. Строителям не хватает металлоконструкций, цемента, бумажно-целлюлозным комбинатам — древесины, типографиям — бумаги, машиностроителям — металла. Причем часто это не срывы снабжения, а запланированная нехватка, обусловленная принципом «давить». Львовскому обувному объединению «Прогресс» регулярно недодают хрома и других материалов (ЦП 21.7.77). Харцызскому трубному заводу выделяется только 80 % от того количества специальной стали, которое необходимо для выполнения плана (ЦП 29.7.77). «План производства электротехнической промышленности каждый год не полностью обеспечивается материальными ресурсами» (ЛГ 18.5.77). И тогда все эти обделенные предприятия начинают слать в министерства панические телеграммы, доказывая невыполнимость заданий, или отправляют специальных ходоков — обивать пороги министерских кабинетов.

Министерство встречает все эти возражения с большим неудовольствием. Как это «невозможно»? Что вы за руководители? Проявите инициативу, разверните соревнование, борьбу за повышение производительности труда, за экономию материалов. Львовским обувщикам, просившим об увеличении поставок сырья, их письмо вернули обратно, причем забыли отколоть от него грозную записку крупного чиновника: «Секретарь! Вернуть во Львов без доклада министру!» (ЦП 21.7.77). Знание закулисных ходов, тайных связей внутри чиновничьей иерархии оказывается порой важнее всех ваших производственных заслуг и организаторских талантов, «Горе вам, если вы недостаточно любезны в своих хождениях, если вы сразу пошли к министру и забыли про работника, занимающего скромную должность. Можно шутить по этому поводу, но ходатаю не до смеха: за ним стоят интересы многотысячного коллектива» (Л Г 18.5.77).

В прошлом веке помещик, конечно, хотел получить со своего крепостного оброк побольше, однако боялся при этом переусердствовать, чтобы не разорить крестьянина вконец. Точно так же и министерское начальство старается давить директоров предприятий не до смерти: ведь показатели деятельности самого министерства или ведомства складываются именно из показателей подчиненных ему предприятий. Поэтому, когда высокое начальство видит, что, несмотря на все грозные окрики, программа безнадежно заваливается, оно меняет гнев на милость и идет на уступки. «Невыполненное квартальное задание переносится на другой квартал, а затем — «гонят зайца дальше» — на третий и так далее, пока «зайцу» деваться некуда. План иногда корректируется еще и в конце года, и отстающие вдруг делаются преуспевающими» (ЛГ 18.5.77).

Ну, а само министерство? Оно ведь тоже не хочет придти к концу года с плохими показателями. Карьеры сотен его чиновников зависят от того, в каком свете деятельность данной отрасли предстанет перед ЦК партии и Политбюро. Поэтому, уменьшив план одним предприятиям, оно пытается отыграться на других и без всякого предупреждения обрушивает на них новые, непомерно завышенные задания. Параллельно с уменьшением планов в течение всего года происходит корректировка в сторону увеличения.

Так, Ясиноватскому машиностроительному заводу по плану следовало в 1973 году увеличить объем реализации продукции на 16,8 %, производительность труда — на 12,8 %. Как водится, социалистические обязательства обещали превысить даже эти цифры. Но уже в начале года Министерство тяжелого, энергетического и транспортного машиностроения СССР увеличило план до такой степени, что январская программа оказалась недовыполненной на 30 % (Тр. 22.3.73).

То же самое министерство откликалось на требования увеличить выпуск тяжелых мостовых кранов тем, что увеличивало план единственному производителю их — Сибирскому заводу в Красноярске — ежегодно на 40–45 % (Тр. 7.3.73). Завод все время оставался на положении отстающего, но зато министерство могло рапортовать, что меры к увеличению производства приняты.

«В плановом отделе Ярославского шинного не могут вспомнить года, когда бы по нескольку раз не корректировался план, чаще всего в сторону увеличения» (ЛГ 23.3.77). Головной завод — надо вытягивать отрасль. В 1977 году «план строительно-монтажных работ ГлавБАМстрою значительно увеличили. Если бы это произошло в январе, можно было бы только радоваться: на трассе достаточно сил освоить и больше средств. Но добавка пришлась целиком на второе полугодие, когда уже очень трудно заказать конструкции и материалы, изготовить их, доставить и успеть использовать» (ЦП 14.7.77).

А вот комбинат «Красный маяк» объединения «Ленхлоппром» забыл заповедь «не высовываться» и к середине 1977 года пришел, имея в активе сверхплановой продукции на 700 тысяч рублей. Возмездие последовало очень быстро. В июле пришла директива увеличить план на 250 тысяч рублей, а в сентябре — увеличить еще на 272 тысячи. Вся сверхплановая продукция, за которую положено платить премии, может быть легко превращена в плановую, за которую можно ничего лишнего не платить. «Одним росчерком пера часть продукции перенесена из одной графы отчетности в другую. А коллектив комбината оказался в ряду тех, кто не сдержал своего слова и сорвал выполнение социалистических обязательств» (ЛП 13.12.77).

Да, только клеветники могут утверждать, будто у крупного руководителя социалистического производства нет в руках никакого инструмента для измерения хозяйственно-экономических величин, никакого аршина. Есть! И, при том, не примитивный, как раньше бывало у дедов — из дерева или из железа, а по последнему слову экономической науки — из витой стальной пружины. Когда надо — растянул, когда надо — сжал, а дальше мерь себе на здоровье.

В великой битве за показатели особенно изобретательны республиканские министерства.

Вот Министерство легкой промышленности Украинской ССР. Как и всякое другое, оно весьма озабочено тем, чтобы число подчиненных ему предприятий, не выполнивших план, снижалось. Хорошо, если в сводке ЦСУ будет сказано: количество отстающих предприятий уменьшилось, скажем, с 8 в прошлом году до 5 в нынешнем. Что за предприятия, какого они масштаба, никто уже разбираться не будет. Поэтому министерство урезает поставки сырья мощному Львовскому «Прогрессу» и распределяет его по мелким обувным фабрикам, давая им возможность вытянуть план и украсить отчетную сводку своим количеством. «Показуха дорого обошлась государству. В минувшем (1976) году страна получила на 400 тысяч пар женских хромовых сапожек, на 244 тысячи пар обуви на полиуретановой подошве меньше, чем это было возможно» (ЦП 21.7.77).

Управление капитального строительства Совета министров Кабардино-Балкарской АССР тоже хочет изобразить отеческую заботу о всех стройках, отпускает им средства «поровну». Ну что такое строительство дамбы и бетонирование берегов реки Нальчик? Одна стройка из многих. Соответственно и выделяют ей по 40 тысяч рублей в год. При этом не принимается в расчет, что коварная река незаконченную дамбу каждый год обязательно размывает. «Если бы нам сразу дали оставшиеся 600 тысяч рублей на один год, — говорит начальник участка, — нынче бы все завершили. А так еще лет 15 провозимся. Ливневые стоки разрушают берега, размывают основания для плит, и вода уносит их. Уже потеряли полторы тысячи квадратных метров панелей». Всего рекой унесено незакрепленных бетонных конструкций на 400 тысяч рублей» (ЦП 13.8.77). В искусстве маневрирования не отстают от республиканских министерств и крупные главки. Главзапстрой сооружает в Ленинградской области мощную картонную фабрику производительностью 200 тысяч тонн картона в год. Специально для этой фабрики Госснаб выделил ему 4 тысячи тонн металла, 16 тысяч тонн цемента, 223 строительных механизма. Из всего этого богатства стройка получила цемента — 3 тысячи тонн, металла — меньше 1 тысячи, механизмов — 90. Все остальное используется для затыкания дыр на других объектах (ЛП 9.12.77). Что же касается показателей, то они сияют просто ослепительным блеском. Трест № 36, ведущий строительство, обязался по договору с заказчиком выполнить в 1977 году работ на 15,3 млн. рублей. Главзапстрой скорректировал эту цифру и назначил план в 4 миллиона. Трест выполнил на 6 миллионов. Таким образом договор сорван, а план перевыполнен на 50 %. Фабрика же в 10-й пятилетке, судя по всему, так и не будет достроена (там же).

Само количество предприятий, находящихся в ведении министерства, — тоже немаловажная цифра. Поэтому даже с мелкими и нерентабельными заводиками расстаются крайне неохотно, пытаются удержать их любой ценой. В Ленинграде, в здании бывшей церкви на проспекте Непокоренных разместился завод «Спецэлеватормельмаш». Из 89 человек, числящихся на нем, около половины занято в управленческом аппарате. Выпускают редукторы, термощупы, насыпные лотки для элеваторов и хлебоприемных пунктов. «Основная часть мизерной заводской продукции не аттестована никакой категорией качества. Трудности во всем. Стружку даже не в чем вывезти с территории. Ни одного процесса механизировать не удается» (ЛП 30.11.77). И тем не менее Министерство заготовок СССР, которому принадлежит завод, не соглашается на присоединение его к близкому по профилю и гораздо более мощному ленинградскому «Редуктору». «Стараемся загрузить завод чем придется, — признается руководитель управления министерства, — лишь бы существовал как единица» (там же).

А вот еще одна история того же плана. Поля комбината «Крымская роза» и поля научно-производственного объединения эфирно-масличных культур не просто соседствуют между собой, но переплелись, как лапша. И тем не менее, когда летом созревает урожай, отличить их становится очень легко: на полях объединения роза настолько пышнее и маслянистее, что сбор лепестков с одного гектара у него в полтора раза больше, чем у комбината. Естественно, и себестоимость флакона розового масла, получаемого мощным объединением, в полтора раза ниже себестоимости флакона, вырабатываемого комбинатом. Но отпускная цена ароматного продукта так высока, что он будет давать прибыль и при более высокой себестоимости. Поэтому Министерство пищевой промышленности СССР, распоряжающееся комбинатом, ни за что не хочет с ним расставаться, не соглашается на его слияние с объединением, которое подведомственно Министерству сельского хозяйства СССР. За 10 лет затянувшегося спора недополучение розового масла с полей комбината достигло изрядной величины, зато несколько десятков министерских чиновников произвели такое количество входящих и исходящих бумаг, что никто уже не посмеет усомниться в нужности их существования (Изв. 11.5.77).

Централизация управления через министерства доведена до предельной степени, но это вовсе не значит, что во всем господствует единоначалие. Старинный принцип феодализма — «вассал моего вассала не мой вассал» — отнюдь не соблюдается. Так, ленинградскому объединению «Электросила» задания по турбо- и гидрогенераторам дает Госплан, по другим крупным машинам — Госснаб, по низковольтной аппаратуре — Союзглавэлектроаппарат, по запасным частям — Министерство энергетики и электрификации. «Ни одна из этих организаций не несет ответственности за увязку плана в целом. Каждый год объединение не выполняет некоторые из договорных обязательств, потому что планы его по конкретным изделиям превышают его производственные возможности» (ЛГ 18.5.77).

Если на крупные машины и агрегаты находится слишком много заказчиков, то нужный людям ширпотреб, всякую хозяйственную мелочишку не заказывает никто. «Из-за множества разновидностей выпуск ее централизованно не планируется, а потому рассматривается иными производственниками как дело необязательное» (ЦП 22.7.77). Да и трудно цехам-отросткам крупных фирм мобильно следовать за скачками и спадами потребительского спроса. Белорусский хозторг уговорил несколько предприятий выпускать домашние контейнеры для хранения хлеба хотя бы по нескольку десятков тысяч в год. Хлебницы пошли нарасхват. Выпуск их начали наращивать, довели почти до полумиллиона штук, и вдруг спрос неожиданно упал. То ли рынок насытился, то ли несложную в изготовлении хлебницу подхватили соседние республики — неизвестно. Но так или иначе производство надо перестраивать, искать что-то новое (там же). А как тут мобильно перестроиться, если заказчиков на ширпотреб нет, а контролеров — десятки. «Чтобы принять к производству более совершенную конструкцию стиральной машины «Малютка», — жалуется заместитель главного конструктора «Уралмаша», — нам пришлось согласовывать технические условия с 5 министерствами и 16 институтами. Под документом поставили свои подписи 56 должностных лиц» (Изв. 12.4.77).

Потребитель, конечно, существо капризное. То он жалуется, что чего-то нет, то ему уже больше этого не надо. Нелепо было бы требовать, чтобы центральные Всесоюзные планирующие органы плясали под его дудку. Они правильно делают, что стараются сейчас понемногу передоверять координирование производства мелочей местным торгующим организациям, вводят систему прямых договоров, создают координирующие центры. Оно и удобнее — если чего-то не будет хватать, все претензии, пожалуйста, к местным товароведам. Однако остаются еще и гигантские, всесоюзного масштаба дефициты, вырабатываемые исключительно на высшем, так сказать, министерском уровне.

Куда, например, девалась гречневая крупа? Ведь в магазинах она продается в 3,5 раза дороже хлеба, да и колхозам за нее платят в 3 раза больше, чем за пшеницу и ячмень. Так почему же посевы ее неуклонно сокращаются?

Оказывается, урожайность гречихи с послевоенных времен почти не растет, оставаясь на уровне 10 центнеров с гектара, и другие культуры давно обогнали ее. Но колхозам, районам и областям сдачу зерна засчитывают суммарно. Поэтому, чем больше площадей будет засеяно гречихой, тем ниже окажется валовой сбор, тем хуже средняя урожайность. Кому же охота иметь такие скверные показатели? И хотя планирующие органы распределяют, кому сколько надо посеять гречихи, председатели колхозов, поддерживаемые райкомовским начальством, всячески уклоняются от «вредного злака» (ЛГ 19.5.76).

«В ЦСУ обратились с просьбой исключить гречиху из общей графы «зерновые культуры» и вести ее учет отдельной строкой.

— Этот вопрос рассматривался, — ответило ЦСУ. — Мы против. Если Министерство сельского хозяйства ставит вопрос об исключении гречихи из зерновых как низкоурожайной культуры, то давайте исключим и рис как высокоурожайную» (там же).

И пока в высоких сферах идет борьба за огульные, не требующие умственного напряжения формы учета, посевные площади под гречихой сократились с трех миллионов гектаров до полутора, а хозяйки при случайно оброненном в магазине слове «гречка» кидаются, как оголтелые, занимать очередь в кассу.

Летом 1975 года во многих городах страны обнаружился более серьезный дефицит. Пропал валидол. Все тот же А. Рубинов описывает на страницах «Литературной газеты», что творилось, например, в Казани. Как люди с больным сердцем осаждали аптеки, как летели панические телеграммы в Министерство здравоохранения СССР, в Министерство медицинской промышленности, на заводы, производящие лекарство. Директор Дарницкого химфармзавода заявил корреспонденту, что они все заказы на валидол исправно выполняли и продукцию отгружали вовремя. Пошли в отдел сбыта. Выяснилось, что не так уж и во-время, а часто с опозданием на две-три недели. Напуганная сотрудница оправдывалась тем, что неэкономично было бы отправлять в Казань полупустой контейнер с одним валидолом, вот она и ждала, чтобы набралось побольше лекарств. Но каждый раз, отправляя, аккуратно указывала: «это в счет предыдущего квартала». О том, что таблетка, съеденная в третьем квартале, не спасает от сердечного приступа, случившегося во втором, она, видимо, не догадывалась (ЛГ 21.1.76).

Однако этим радетельницам грошовой экономии создать дефицит «общесоюзного значения» конечно не удалось бы. Кто же тогда виноват? Нет, Минмедпром тоже не признает за собой никакой вины. Его предприятия исправно выпускают столько валидола, сколько заказывает Минздрав. В 1974 году — 63,9 миллиона упаковок. В 1975 году — на 5 миллионов меньше (ЛГ 5.5.76). Почему заказали меньше?

Да вот, отвечает Минздрав, товар этот плохо раскупался, оставались каждый год большие излишки, которые приходилось списывать. Ведь срок годности валидола ограничен. Зачем же производить его зря, если люди у нас с каждым годом все здоровее и здоровее?

Возможно, высокопоставленные экономы сами уже давно ни в аптеки, ни в магазины не ходят и поэтому не понимают природы образования дефицита. Они не знают, что покуда тот или иной товар имеется на прилавках в избытке, люди спокойно приобретают его по мере надобности, не впадают в панику, не делают запасов. Но если человек не найдет валидола в одной аптеке, не найдет в другой, в третьей, то в четвертой он купит уже не одну упаковку, а десять. И дальше все покатится, как лавина. Волна напуганных сердечников слижет любые запасы лекарства в два дня.

Избыток, то есть некоторое превышение предложения над спросом, так же обязателен в товарообороте, как некоторое возвышение бортов лодки над поверхностью воды. Если борта опустятся хотя бы на сантиметр, это не будет означать «местного, временного ухудшения плавоспособности». Это будет означать, что мы идем ко дну.

Но министерские воротилы этого не признают. Встревоженный валидоловым скандалом Минздрав заказывает в 1976 году уже на 14 миллионов упаковок больше, чем в предыдущем (попробуйте-ка увеличить производство таким скачком), но в общем-то сообщает в своем ответе газете исключительно об успехах и о том, что по валу производство медикаментов увеличилось не в 1,6 раза, как намечалось, а в 1,7 раза!

Чудище-вал, спаситель-вал! Ведь если дело плохо, его можно накачать чем угодно. Можно произвести море касторки и вал вырастет до нужных размеров. А одновременно с этим аптечные работники из города Николаева присылают отпечатанный на ротапринте (для внутреннего пользования) «перечень лекарств, временно недостающих в аптеках города и области. В нем 330 названий!.. Валидол, анальгин, амидопирин, пенициллин, стрептомицин, капли Зеленина, камфарное масло, дибазол, борная кислота, нитроглицерин, папаверин, сахарин, чистотел, плоды черники, березовый гриб, липовый цвет, льняное семя, лист крапивы, цвет бузины…» (ЛГ 5.5,76).

Да что же это такое?! Неужто уже черника, крапива и бузина перевелись в России?

Растут, растут себе, как росли испокон века, ничего им не делается. Только собирать и сушить их — все-таки труд. И за труд этот платят гроши. Для себя еще люди собирают травы и сушат, ну а сдают неохотно. На плантации лекарственных растений тоже средств не хватает, да и земли под них отводят — курам на смех. Незадолго до валидоловой прокатилась аналогичная паника вокруг валериановых капель. Облепиху выращивают в таких ограниченных количествах, что облепихового масла достать просто невозможно. Общее отставание фармацевтической промышленности приводит к тому, что даже в крупных центрах врачам поликлиник и больниц регулярно сообщают перечни лекарств, которых они не должны прописывать больным, чтобы не усугублять дефицита.

    Это происходит повсеместно.

    Об этом знают все.

Знают не только врачи, но и больные. Не выдерживая их умоляющих взглядов, врач часто нарушает запрет, признается, что вот такое-то лекарство могло бы помочь больному, да в аптеках его почти не бывает. Конечно, родные кидаются на поиски, конечно, отыскиваются связи, конечно у знакомой знакомого двоюродного брата обнаруживается троюродный дядюшка, сводная сестра которого работает в аптекоуправлении, и по такой цепочке лекарство с великой бережностью доставляется больному, и он, лежа в палате, пьет его тайком от своих несчастных соседей, у которых не оказалось ни таких родственников, ни такого блата.

Да, хлопотать о выращивании какой-то пошлой, заурядной валерьяны — мелко. В наши дни великих свершений на этом ни имени, ни положения не заработаешь. Уж если выращивать, то что-нибудь существенное, по-настоящему нужное народному хозяйству. Лес, например!

Министр лесной и деревообрабатывающей промышленности СССР Н. В. Тимофеев с гордостью сообщает: «Только предприятия министерства с 1966 по 1974 год провели восстановительные работы на площади 6 миллионов гектаров, что составляет 29 % от всего лесовосстановления в стране. Запасы спелых и перестойных насаждений увеличились на 13 миллиардов кубометров, в том числе хвойных — на 10 миллиардов» (ЛГ 5.3.75).

Н. В. Тимофеев, видимо, привык к тому, что министров в очковтирательстве обвинять не смеют. Он говорит — все остальные помалкивают. Но не те нынче времена. И «Литературная газета», наш смелый «Гайд-парк», открывает свои страницы писателю В. Чивилихину, который министру не подчинен, его не боится, а при этом за русские леса душой болеет.

«Не могу судить, — пишет он, — какими данными пользовался тов. Тимофеев. Есть единственный официальный государственный учет, только что законченный, и лишь на нем должны основываться все расчеты. Согласно же данным этого учета, с 1961 до 1973 года запас спелого и перестойного леса уменьшился на 4 миллиарда кубометров, а общий запас хвойных — на 4,2 миллиарда» (ЛГ 2.7.75).

Нет, министр не то чтобы врет, как сивый мерин. Он мыслит масштабно, он оперирует лесными массивами, произрастающими на всей нашей территор-рии, на одной шестой части земной поверхности.

«Наши лесорубы, — объясняет Чивилихин, — добывая древесину в довольно ограниченных районах, традиционно утешают нас тем, что в лесах страны — гигантский годовой прирост древесины. На 1 января 1973 года он составил 881 миллион кубометров, то есть у нас как бы не вырубается даже и половины годового прироста. (За год заготавливается около 400 миллионов.) Так считать нельзя, потому что эта цифра суммируется из теоретически подсчитанного всего прироста, в том числе в отдаленных местах, куда мы не доберемся и в ближайшие десятилетия, в лиственных и лиственничных массивах, чья древесная масса не находит сбыта, в лесах заповедников, зеленых зон городов, в полезащитных полосах, даже в саксаульниках и приполярном кедровом стланнике» (ЛГ 2.7.75).

Принцип восполнения вырубаемого леса новыми посадками нигде не соблюдается. Рубят подчистую, потом перекочевывают дальше. «Особую тревогу вызывает вырубка кедровников на почвах с лучшим дренажем в долинах рек Кеть и Обь. Оголены берега живописнейших рек Комбар, Омелич, Пуданга, Юкса. За 1972 год леспромхозы Томской области вырубили кедр на 10 тысячах гектаров, а посадили его на 15 гектарах» (там же).

От того, что леспромхозы откочевывают все дальше и дальше в поисках фронта работ, средняя дальность перевозки лесных грузов железными дорогами превысила 1750 километров. И что же думает по этому поводу товарищ министр? Он поговаривает о том, что пора начать промышленные рубки лесов Первой группы (якобы для их же пользы), той самой, в которой числятся знаменитые заповедные леса: Беловежская пуща, Бузулукский бор, Яснополянский заказник, Кыгинский кедрач, Пицундская роща, Тульские засеки и многие, многие другие. А его подчиненный, заслуженный лесовод B. C. Вашкевич «организовал недавно подсочку насмерть сорока тысяч гектаров ценнейших приобских сосновых массивов и постоянно призывает к промышленным рубкам орехопромысловых зон Горного Алтая, также включенных в Первую группу» (ЛГ 2.7.75). Им же в свое время была публично произнесена все объясняющая фраза: «Лет на 15 хватит рубить, а там уже нас не будет».

Но леса рубить — это еще что. А вот реки перегораживать — это да! Тут уж масштаб, так масштаб. Преобразим лицо планеты!

Правда, река тоже может оказаться коварной. Пока течет, кажется — конца ей нет и не будет. А стоит перегородить, сразу откуда-нибудь начинаются вопли: воды! воды! нам не хватает!

Вот, скажем, в Киргизской ССР перегородили реку Талас, создали Кировское водохранилище. И площадь поливных земель увеличилась, и сахарная свекла стала лучше расти, и на случай засухи есть запас. Да вот беда — в низовьях Таласа, в Джамбульской области сразу воды не стало. А там уже ГРЭС построена, завод двойного суперфосфата, им без воды никак. Да и овцеводам погибель. Они «лишились больших лиманов, прекрасных сенокосов, пастбищ, обильных травостоев. Иссякла вода в шахтных колодцах, поить скот стало нечем… И вот сотни чабанов двинулись по степи. «Великое кочевье» затронуло десятки хозяйств, причем в эпицентр бедствия попали не какие-то захудалые, а крупнейшие каракулеводческие совхозы Казахстана, экспортирующие на мировой рынок ценнейшие шкурки каракуля» (ЛГ 23.3.77).

Но, может, просто речонка такая жалкая? Нет, оказывается, и в нашей знаменитой матушке-реке запасы воды не бесконечны. Все огромные гидростанции, построенные на Волге, нанесли мощный удар ее воспетой в песнях полноводности. Гигантские водохранилища настолько увеличили поверхность испарения, что теперь до Каспийского моря дотекает гораздо меньше воды, чем раньше. Северный Каспий мелеет, береговая полоса отступает все дальше.

В низовьях Волги завязалась настоящая битва за воду между рыбоохраной и рисоводами. Пока пойменные земли в дельте использовались только как пастбища и сенокосы, весной, во время разлива они служили прекрасными, прогреваемыми солнцем нерестилищами, пристанищем для миллиардов мальков. Теперь же там бурно развивают рисосеяние, поля окружают валами, и рыбе деваться просто некуда. «Рыбное хозяйство здесь оказалось в крайне неблагоприятных условиях, которые вызваны недостаточным количеством волжской воды, сокращением нерестилищ, загрязнением водоемов. Запасы отдельных видов рыб снизились в 15–20 раз» (ЛГ 4.5.77).

В этой схватке слабый Минрыбхоз вынужден отступать перед Министерством сельского хозяйства СССР, которое здесь выступает агрессором. Но не надо забывать, что при строительстве каждой крупной гидроэлектростанции оно само теряет сотни тысяч гектаров плодороднейших культурных земель, исчезающих под поверхностью водохранилищ. На большей части этих залитых пространств глубина водяного слоя не превышает метра, застойная вода зацветает, распространяет кругом зловоние и комаров. Всего этого можно было бы избежать, построив заранее защитные дамбы для уменьшения площади затопления. Но включение таких дамб в общий проект гидротехнических сооружений, привело бы к значительному удорожанию его. Как же можно?! Кто нам позволит разбазаривать народные деньги? Нет, мы, Министерство строительства электростанций, выберем самый экономичный проект, сбережем Родине сотни миллионов рублей. А уж кто будет сберегать согни тысяч гектаров, того мы не знаем. Пусть Минселъхоз выкручивается, как может. Вот он и выкручивается: засевает дельту доходной культурой — рисом, да еще для повышения урожайности вовсю обрабатывает его ядохимикатами и гербицидами. Ох, хороши будут подрастающие там по соседству волжские осетры, ох вкусна и обильна их икра!

А когда известия о бедственном положении достигают высоких сфер, собираются очередные совещания, выдвигаются очередные предложения и рекомендации: «В связи с острым дефицитом воды представляется необходимым принять решение об ограничении потребления воды в бассейне Волги и в регионе северного Каспия, Минводхозу следует всемерно ускорить разработку технико-экономических обоснований переброски воды из северных рек» (ЛГ 4.5.77).

Да, об этом поговаривают все чаще. О том, что Печора, Обь и Иртыш текут в Северный Ледовитый океан без всякой видимой пользы. Что человек — кузнец своего счастья — долго мириться с этим не может.

Лицо планеты еще недостаточно искажено — надо спешить!

И снова фигура Тришки-портного с ножницами в руках вырастает до гигантских размеров, нависает над картой страны. Удастся ли ему и на этот раз отхватить очередную заплату для своего кафтана? Или обломаются его ножницы на каменных порогах?

Из других великих рек больше всего досталось от Тришки Енисею. Много грустных подробностей о нем узнаем мы из повести Виктора Астафьева «Царь-рыба» (журнал «Наш современник», №№ 4–6, 1976). Правда, публикация повести оказалась возможной лишь потому, что главными врагами и погубителями природы в ней представлены безжалостные браконьеры и безответственные туристы. Но в нескольких отрывках подлинная картина бедствия все же проступает сквозь цензурный частокол. Закончу главу одним из таких отрывков («Наш современник», № 5, 1976, сс. 80–82, цитируется с сокращениями):

«Подняли вентерь — узкий, длинный, плотно вязанный. Ниточную ловушку забило слизкой плесенью. Попался один усатый пескарь, замученный до смерти. Павел Егорович брезгливо вытряхнул воняющую рыбеху из вентеря. Только теперь я уразумел, отчего все в пороге забрызгано грязью, похожей на жидкий коровий помет.

— ГЭСа правит рекой, — пояснил Павел Егорович. — Часом вода подымется, часом укатится. Дышит река, берега не успевают обсыхать, а дрянь эту, сопли эти склизкие, тащит и тащит.

Мчится меж островков и разрушенных скал Енисей полный круглый год ниже города верст на двести.

Нет и, видно, никогда уже не будет покоя Енисею-реке. Сам не знающий покоя, человек с осатанелым упорством стремится подчинить, заарканить природу. Но природу не обмануть, не переиграть. Водорослей, которые в народе зовутся точно — водяной чумой, развелось полторы тысячи видов. Они захватывают по всему миру водоемы, особенно свежие, ничем еще не заселенные. В одном только Киевском водохранилище — факт широко известный — за лето накапливается и жиреет 15 миллионов тонн страшного водяного хлама. Сколько скопилось его в Красноярском водохранилище — никто не считал.

Нет теперь здесь красной рыбы ни летом, ни осенью. Сошла она с порога, укатилась в низовья Енисея, плесень согнала ее, капризную, к грязи непривычную.

— И в наш поселковый магазин бычков в томате привезли, — вздохнул Павел Егорович, — И эту, как ее? Вот уж при женщине и сказать неловко, бледугу какую-то. На Енисей — бледугу! Как же мы дальше жить-то будем?»

6. Жить будем по науке (Ученый и производство)

Юбилейный справочник «Народное хозяйство СССР за 60 лет советской власти» (Москва, 1977) объявил, что количество ученых в нашей стране, неуклонно возрастая, достигло числа 1253 тысячи. Что особенно мощный скачок произошел за последние 12 лет (в 1965 их было 664,6 тысячи). Что за этот же период число докторов наук возросло с 14,6 до 34,6 тысяч, кандидатов — со 134,4 до 345,4 тыс., доцентов — с 48,6 до 92,5 тыс., академиков, членов-корреспондентов, профессоров (оптом) — с 12,5 до 24 тысяч человек. И что в армии мировой науки советский отряд составляет одну четвертую часть.

Так как все показатели по народному хозяйству должны неуклонно возрастать, следует ожидать, что в будущем поголовье ученых станет еще больше. Если что-нибудь и может помешать этому, то уж только не отсутствие желающих. Ибо народ прет в науку с охотой, а в некоторых областях так просто валом валит, давя упавших, нерешительных и слабых.

Потому что в науке работать сейчас хорошо. Там культурная, спокойная обстановка. Люди, в основном, вежливые, развитые, с ними и поговорить бывает интересно, и погулять весело. Тем более, что времени, даже рабочего, и на разговоры, и на гулянки хватает. Там можно при известной оборотистости защитить кандидатскую диссертацию, и после этого тебе уже всю жизнь будут платить не меньше 175 рублей, что бы ты ни делал. Но даже если диссертацию защитить не удастся, можно с приятностью дослужиться до пенсии без всяких хлопот, переживаний и нервотрепки, которые так отягощают жизнь любого производственника. Ибо не только уровень зарплаты, но и уровень безответственности в науке самый высокий. Недаром же исследования, проведенные социологами, показали: руководящие работники в научно-исследовательских институтах получают выговоры в 30–40 раз реже, чем руководители на промышленных предприятиях и стройках (ЛГ 30.3.77).

Не жизнь, а малина. Только как в нее попасть?

Начинать, конечно, надо с поступления в вуз. Без высшего образования в науку не пустят, это пока твердо. Зато, как говорилось выше, если уж в студенты пролез, то считай — диплом в кармане. Вузовское начальство будет перетаскивать тебя из семестра в семестр чуть не за уши. «Потому что за большой отсев ругают и потому что вузовские штаты определяются в зависимости от фактической численности учащихся. Отчислил ректор за неуспеваемость десяток студентов — потерял одну штатную единицу… Инструкция о курсовых экзаменах говорит, что студент может быть отчислен после получения на сессии не менее трех двоек. Если экзаменатор проявит твердость и показатели по его дисциплине будут ниже, чем у других, к нему зачастят представители деканата, учебной части с вопросами: «Что это у вас (именно у вас, а не у студентов) так плохо с успеваемостью?» (Изв. 1.4.76).

Характерную в этом плане сцену приводит публицист Марк Поповский в своей книге «Управляемая наука» (Самиздат, 1977) [ Книга эта вышла в Лондоне в изд. OverseasPublicationsInterchanqeв 1978 г. — Прим. ред.]. Однажды, когда он сидел в кабинете профессора М. С. Софиева на кафедре эпидемиологии Ташкентского медицинского института, в дверь протиснулись три девушки в цветастых платках и с плачем стали уговаривать профессора поставить им отметку в зачетную книжку. Не принять экзамен, а просто поставить отметку. Можно «удовлетворительно», но лучше «хорошо». Им надо ехать домой на каникулы, а для этого необходимо сдать белье в общежитии, а без заполненной зачетки комендант белье не принимает.

«— Поймите же, — пытался втолковать посетительницам профессор Софиев, — вас пошлют врачами в кишлак, а вы ничего не знаете о тех болезнях, с которыми там придется иметь дело. Вы погубите своих больных. Идите и читайте учебник!

Барышни в платках, толкаясь и хныча, кинулись из кабинета.

— Они сказали, что другие преподаватели уже поставили им оценки. Значит какие-то предметы они все-таки выучили? — спросил я.

— Они не выучили ничего, потому что они попросту не понимают, о чем говорят им на лекциях в Мединституте. Они не сдавали ни анатомии, ни физиологии, ни микробиологии.

— И тем не менее их переводят с курса на курс?

— Их переводят, потому что они из Кара-Калпакии.

Такой порядок поддерживается здесь десятилетиями. Отсталые и крайне малокультурные юноши и девушки из глухих кишлаков не хотят ехать в город учиться. Их уговаривают, упрашивают, тащат только что не силой. Им дают стипендии, бесплатное общежитие, им ставят переводные оценки, как бы они ни учились. В основе этого странного процесса лежит лозунг: в братской семье народов СССР все народы равны, все могут, а следовательно, и должны иметь свою национальную интеллигенцию». (Цитируется с сокращениями.)

А вот что рассказывает профессор Б. Палкин из Хабаровского мединститута. «Коллега возвратился из командировки: он был председателем Государственной экзаменационной комиссии (ГЭК) в соседнем медицинском институте. Естественно, интересуемся, как там у них прошли госзкзамены.

— Все нормально. Один выпускник, правда, оказался настолько слаб, настолько, что… Но дал мне честное слово никогда не заниматься лечебной практикой. Взял я грех на душу, подписал ему диплом.

Пользуясь правом подбора председателя ГЭКа, иные ректоры стараются подыскать на эту роль человека покладистого. И согласитесь, нелегко быть требовательным профессору хабаровского института, возглавляющему ГЭК во владивостокском институте, если в то же самое время владивостокский профессор возглавляет ГЭК в Хабаровске» (Изв. 1.4.76).

В республиканских вузах довольно часто, а в центральных — иногда, случаются скандалы с разоблачением прямого взяточничества на вступительных и курсовых экзаменах. Говорят, что в Грузии, отправляясь на прием к врачу, больные стараются заранее выведать, где тот получал диплом — в Москве или в местных мединститутах? И если оказывается, что в местных, то не идут — знают им цену. (Карикатура в «Крокодиле»: «Студент Мегеридзе не сдал экзаменов и зачетов на общую сумму в 600 рублей».)

Конечно, выпуск необученных врачей — это прямое преступление. Утешает лишь то, что таких по большей части относит потом на административно-управленческие должности и они портят здоровье не больным, а своим коллегам — настоящим врачам. В других сферах науки невежда с дипломом тоже может причинить немалый урон, но и там бюрократическая иерархия припасает для них множество теплых местечек. Помню, один выпускник нашего института на защите дипломного проекта начинал все ответы на вопросы экзаменаторов со слова «наверно».

— Что это у вас там сверху на чертеже подшипника?

— Наверно, шпонка.

— А вон та штриховка к чему относится?

— Наверно, к прокладкам.

При этом дипломник всматривался в развешенные чертежи с нескрываемым интересом, а порой и изумлением. Немудрено — приятели делали их ему целой бригадой за одну последнюю неделю. Тем не менее через 15 лет он уже работал в министерстве, давал руководящие указания своим бывшим сокурсникам.

Пойди он в науку, и там тоже сделал бы неплохую карьеру. Академик А. Петровский пересказал историю о сотворении кандидата наук из полного нуля.

«— Он появился у меня, — начинает печальную повесть профессор-зоолог, — лет девять назад. Представился бывшим моим студентом, ныне работающим не по специальности, в отделе нежилых помещений горсовета. Сказал, что хочет без отрыва от производства трудиться над диссертацией под моим руководством. Я отказался и отказывался потом три года. Но он был настойчив и регулярно появлялся в моем кабинете, всегда с пятью красными гвоздиками и неизбывным интересом к городской фауне. Постепенно я сдался и дал ему тему. Вскоре выяснилось, что он забыл все или почти все из университетского курса. Первую главу мы написали практически вместе у меня на даче (он мастер заваривать кофе, дымом сосновых шишек разгонять комаров). Над остальными главами колдовали сотрудники сектора, которых я попросил помочь бедняге» (ЛГ 5.5.76).

Дальше рассказывается о том, как блестяще прошла защита, как новоиспеченный кандидат стал подыскивать работу, как никто не брал его, потому что пятнадцати минут разговора с ним было достаточно, чтобы все понять, и как, в конце концов, его вынуждены были принять те, кто помогал ему, и каким упырем он сделался в их лаборатории, и как безрезультатны были все попытки избавиться от него.

История эта подносится под определенным углом, поэтому рассказчик в одном важном пункте несправедлив к герою. Неправда, будто соискатель из отдела нежилых помещений ничего не делал. Все те годы, когда шла подготовка диссертации, он, во-первых, исправно функционировал в качестве заочного аспиранта, а во-вторых, пробивал. Спросите любого кандидата, и он вам скажет, что на сам эксперимент, научное описание его, анализ и выводы уходит едва ли 10 % всех затрат времени и сил. Остальное падает на пробивание. Нужно «пробить тему», то есть добиться, чтобы администрация НИИ включила работу в план, выделила на нее средства, дала экспериментальную базу. Потом нужно пробивать статьи в научной печати, а при существующей системе многократного рецензирования рукописей на это может уйти не один год. Затем надо пробивать печатание автореферата диссертации, распространение его, выколачивание отзывов (по возможности положительных), поиски официальных оппонентов, поиски места для проведения защиты. И если в течение всех лет пробивания соискатель сумеет показать себя «нашим человеком» и «своим парнем», то он тем самым создаст главное — прочную, исправно движущуюся и функционирующую оболочку кандидата, в которую содержимое может быть заброшено даже со стороны, и даже не очень важно, какого качества.

Ведь ВАК (Всесоюзная аттестационная комиссия) покладист. «Физкультурно-спортивная активность работников науки», «Экскурсии в природу при обучении физике в средней школе» — вот темы некоторых диссертаций, за которые недавно были присвоены ученые степени кандидата наук (ЛГ 20.10.76). В Библиотечном институте ходил анекдот о ловкаче, которому якобы удалось защитить диссертацию на тему: «Роль металлического стержня в каталожном ящике».

Поскольку есть люди, чувствующие в себе силы на пробивание, и люди, которых хватает только на компонование научных работ на любую заданную тему, они начинают искать друг друга, и возникает любопытный персонаж: шабашник по написанию диссертаций. За последние годы он стал заметной фигурой в «научном» мире. Расценки его колеблются около 5 тысяч рублей за кандидатскую и около 10 тысяч за докторскую. Соискатель сообщает ему название темы и кое-какие цифровые данные, а дальше тот уже благодаря своему умению обращаться со справочниками, словарями, энциклопедиями и научной периодикой выпекает такие шедевры компиляции, что может подвергнуть заказчика большой опасности, а именно: вызвать к нему интерес серьезных ученых.

Конечно, пробивать статьи, рефераты и отзывы гораздо легче, если ты пользуешься влиянием и властью. А у кого больше власти, чем у кадровых партийных работников? Мода на ученость среди них распространяется все шире, так что шабашники без работы не остаются. Процент номенклатурных работников с ученой степенью составлял в 1969 году по Азербайджану 63 %, Прибалтике — 62 %, Средней Азии — 58 %, Грузии и Армении — 71 %. Первый секретарь Азербайджанского ЦК Ахундов сделал себя действительным членом Азербайджанской академии наук и уже почти прорвался во Всесоюзную, но не успел — сняли с поста (И. Земцов. «Разворованная республика»).

За учеными званиями гонятся не только из престижных соображений. Степень — это практически право на пожизненную ренту, которую энергичный человек может еще и приумножить различными способами. Ученому секретарю экспертной комиссии ВАК по политэкономии В. Митрофанову, «когда он работал в Министерстве высшего и среднего специального образования СССР в должности заместителя начальника отдела, совместительство было разрешено в нерабочее время. Однако он, помимо энергичной деятельности в ВАК, ухитрялся еще преподавать в трех институтах. В целом, как установило следствие, Митрофанов физически не мог одолеть тот объем работы, за который он расписывался в платежных ведомостях» (ЛГ 20.10.76).

За этим же Митрофановым были обнаружены следующие деяния:

1. При защите докторской диссертации на тему «Процесс социалистического производства» включил в список опубликованных научных трудов работы, которые нигде опубликованы не были.

2. Секретарствовал и на тех заседаниях экспертной комиссии ВАК, на которых обсуждалась его диссертация.

3. За несколько недель до этого провел через ту же комиссию кандидатскую диссертацию некоего Зарецкого, в которой экспертиза обнаружила около 200 страниц, дословно совпадающих с текстом его собственной диссертации (кто у кого списывал, выяснить так и не удалось).

4. Был замешан в скандальном деле, связанном с «фабрикой диссертаций» афериста Горбатенко (1973-74 годы).

5. Получил из кассы Якутского университета около тысячи рублей за «руководство» аспирантами, научным руководителем которых он официально не был назначен.

Ознакомившись со всеми этими фактами, ученый совет Московского государственного педагогического института (там проходила в свое время защита) подтвердил научную состоятельность В. Митрофанова как доктора наук и заявил, что его диссертационная работа отвечает предъявляемым требованиям (там же).

Другой крупный скандал недавнего времени, происшедший в высоких научных сферах, связан с именем бывшего ректора Украинской сельскохозяйственной академии В. Юрчишина. Этот списал для своей докторской диссертации 250 страниц из официальной методики Всесоюзного НИИ садоводства. Затем на основе диссертации издал монографию, где даже не сослался на профессора — истинного автора методики. А в следующей своей книге — «Экономика садоводства» — уже просто объявил автором себя. После разоблачений он был исключен из партии, но остался членом-корреспондентом ВАСХНИЛ и заведующим кафедрой в Украинской сельхозакадемии. Ведь было бы бесчеловечно уволить его из учреждения, где родственные узы связывают его примерно с сотней сотрудников (ЛГ 20.10.76).

(Для сравнения хочется напомнить, что профессор Ленинградского педагогического института имени Герцена, доктор филологии Ефим Эткинд был после двадцати трех лет работы в этом учреждении уволен во мгновение ока по письму КГБ, обвинявшему его в дружбе с высланным Солженицыным. Собранный для обсуждения письма ученый совет, состоявший из пятидесяти «ученых», единогласно проголосовал как за увольнение, так и за ходатайство перед ВАКом о лишении видного ученого докторской степени.)

Основная масса прохвостов, плагиаторов и карьеристов тянется в сферу социальных, экономических, гуманитарных наук. Следить за очередными идеологическими установками и создавать соответствующие данному моменту писания — штука нехитрая. «Мели, Емеля, твоя неделя!». В технических и естественнонаучных НИИ таким прижиться несколько труднее, там больше людей, которые хотели бы заниматься делом и приносить реальную пользу. Однако этих серьезно настроенных ученых подстерегает другая опасность: подпасть под гипноз технической замысловатости задачи и потерять экономические критерии нужности ее решения, Сама необходимость управлять сложным миром цифр, формул, приборов, установок настолько поглощает ум исследователя, что ему не по силам оценить, нужна ли кому-нибудь его работа. Нет заказчика, который сказал бы ему: «За это я буду платить, а за это не стану». Поэтому часто исследуют, что придется. Сказанное не относится к людям чистой науки, к теоретикам. Им для работы нужна только тишина, книги, авторучка и лист бумаги, а это НИИ легко может предоставить. Недаром в этой сфере у нас есть серьезные успехи, есть заслуженное международное признание, есть славные имена. Но ведь основная масса средств, расходуемых на науку, идет не на теоретиков. Львиную долю поглощают отраслевые НИИ, призванные развивать прикладные направления, решать конкретные проблемы, проводить исследования, которые можно было бы тут же использовать в промышленности и сельском хозяйстве. Для этого их обеспечивают мощной производственной базой, экспериментальным оборудованием, специальным транспортом, материалами, топливом, электроэнергией. Каждый крупный НИИ имеет десятки вспомогательных служб, управленческие отделы, копировальные и конструкторские бюро, мастерские, даже небольшие заводики или опытные поля. Поэтому не надо думать, будто из общего числа рабочих и служащих в 103 миллиона человек (цифра, приводимая в 3-м издании БСЭ, том 24-2, с. 241) на решение научных задач отвлечено всего лишь 1,25 миллиона. Реальная цифра должна быть не менее 5–6 миллионов, и она постоянно растет, ибо НИИ расширяются неудержимо.

Какую же продукцию выпускает эта огромная трудовая армия?

Она выпускает отчеты о проделанных научно-исследовательских работах. Отпечатанные методом синькования в 4–5 экземплярах, переплетенные в твердые обложки, эти отчеты застывают потом на полках институтских библиотек и лабораторий. Если работа делалась по заказу, часть копий вручается заказчику. В сжатом виде результаты могут еще быть опубликованы в виде статей в научно-периодических изданиях.

В конце каждого отчета, как правило, должен быть указан экономический выигрыш, который сулит народному хозяйству внедрение рекомендаций данного исследования. Если просуммировать все обещанные выигрыши во всех отчетах, пылящихся сейчас на полках НИИ, выяснится, что мы давно могли бы есть на золоте и стать богаче всех стран мира, вместе взятых. Сколько было истрачено на проведение работы, на зарплату исполнителям, на израсходованные материалы, на заказы спецоборудования, обычно не упоминается. Или, если упоминается, то лишь для того, чтобы показать, какая это ничтожная сумма рядом с обещанной экономией.

Финансирование исследований ведется двояко: либо непосредственно через вышестоящие организации, через министерства и ведомства (плановые работы), либо за счет получения соответствующих сумм от предприятия-заказчика (хоздоговорные).

Тематика плановых работ вырабатывается внутри НИИ, часто при участии заинтересованных заводов, и затем утверждается наверху. При этом администрация стремится к тому, чтобы в названии темы была видна связь с конкретными народно-хозяйственными задачами, чтобы наличествовала вожделенная актуальность. «Даешь связь науки с производством!» Непосредственный же исполнитель стремится к тому, чтобы тема, которую он получит, выглядела наукообразно, чтобы в ней была не только инженерная задача, но и хоть какие-то возможности для теоретизирования. Теория для диссертации — что кость для супа, дает главный навар. Часто инженер, поступающий в НИИ, заранее договаривается с завлабом не только об окладе, но и о получении перспективной в смысле диссертации темы. А завлаб, со своей стороны, ставит условие: тему я вам дам, но только через два года, а сначала вы должны будете выполнить для нас вот такую малонаучную работу по хоздоговору, то есть заказанную непосредственно заводом.

Тремя главами выше вскользь была уже упомянута эта проблема заводских плановиков — «освоить» средства, отпущенные на новую технику. И говорилось о том, что нет ничего лучше, как заказать научно-исследовательскую работу какому-нибудь НИИ. С другой стороны, и НИИ получают план по хоздоговорным работам, которые надо выполнять. Все это финансово-административное давление сильно подогревает взаимное тяготение завода и института. Без такого давления союз науки и производства в тех формах, в каких он у нас существует, развалился бы в одночасье.

Возьмем любую крупную промышленную фирму. Если перед ней действительно возникает какая-то конструкторская или технологическая проблема, требующая для своего решения эксперимента, ей гораздо проще провести необходимые исследования на собственной лабораторной базе. Обращаться за помощью в другую организацию всегда будет означать потерю двух-трех лет. Ведь в самом лучшем случае, при самом доброжелательном отношении НИИ сможет включить предлагаемую тему только в план следующего года, да потом еще надо вести работу, да оформлять результаты в виде отчета, да проводить публичную защиту отчета. Никакое предприятие не сможет себе позволить ждать так долго.

В начале своей инженерной карьеры я оскандалился однажды перед приехавшим в командировку коллегой из ГДР. Спор у нас зашел о делавшейся тогда на Ленинградском металлическом заводе газовой турбине ГТ-25. Я с уверенностью убеждал гостя, что хвостовик рабочей лопатки этой машины имеет три зуба, а не два. Мне ли не знать, если на моей установке по заказу завода совсем недавно проводились специальные исследования этого хвостовика. Расход охлаждающего воздуха, идущего по зазорам, размеры и конфигурация зазоров, распределение температур по сечению — все это очень важно, от этого зависит прочность ротора, вращающегося с большой скоростью в потоке раскаленного газа. Предварительные исследования были совершенно необходимы, чтобы выбрать оптимальную конструкцию.

Немец слушал все это с вежливым недоумением.

Потом извиняющимся тоном заявил, что их группа накануне уже побывала на металлическом заводе, видела там строящуюся машину не в чертежах, а уже в металле, и рабочую лопатку он лично держал в руках. Хвостовик ее сделан двузубым и очень мало напоминает тот, который я сую ему под нос.

Выяснилось, что, действительно, за то время, что велась работа в НИИ, завод уже успел изменить первоначальную конструкцию и начать изготовление. Но ведь я своими ушами слышал защиту отчета. И там же присутствовал представитель завода, который говорил о работе очень положительно.

Ну, а в сущности — что бы он мог возразить?

Работа была выполнена грамотно, в соответствии с заданием, автору удалось подметить интересные закономерности в характере теплообмена в роторе турбины, что переводит его исследование в разряд научно-диссертационных. Разве виноват он, что завод за зто время по каким-то своим соображениям отказался от первоначальной конструкции? Разве справедливо будет испортить ему защиту, а институту — плановый отчет из-за столь мелкого недоразумения? Да кроме того, не исключено, что в каких-нибудь следующих машинах вернутся к трехзубому хвостовику — тогда, глядишь, и эта работа кому-нибудь пригодится. А пока пусть себе тихо станет на полку, и пусть исполнитель получит честно заработанную кандидатскую. Вреда ведь от этого ни для кого не будет.

Пока администрация создает иллюзию актуальности, соискатель-исполнитель — иллюзию научности, планово-производственный отдел должен создать иллюзию выполнения плана. Никто уже больше не говорит о том, что планировать научное творчество невозможно. Что значит «невозможно»? На каждое исследование отпускается определенная сумма валовых рублей, она разбивается поквартально, и контроль за выполнением плана идет по истраченным деньгам. Истратила лаборатория отпущенные суммы — план выполнен, премию сотрудники получат. Если нет — пусть пеняют на себя.

    Это узаконено повсюду.

    Об этом знают все.

Неуклонный рост — главная обязанность любой отрасли народного хозяйства при социализме. Эта же обязанность лежит и на науке. Но так как и здесь рост стали измерять экономическими, величинами, валовыми рублями, у каждого НИИ остается единственная возможность продемонстрировать свой рост: тратить с каждым годом все больше и больше. А министерства и ведомства должны предоставлять им все большие суммы, потому что иначе при проверке показателей высоким чиновникам будет сказано: «Что это вы науку зажимаете? Вон как она у вас слабо растет». И если все остальные отрасли имеют естественные ограничения в виде нехватки сырья и рабочих рук или отсутствия потребителя, то наука таких ограничений не имеет. Бумаги для печатанья отчетов нужно немного, работники слетаются, как пчелы на сироп, а потребитель безлик и расплывчат, и имя ему — Научно-Технический Прогресс.

Сеть НИИ, пронизавшая за послевоенные десятилетия нашу хозяйственную систему, по необратимости, бесплодности и упорству своего разрастания может быть уподоблена раковой опухоли. Возник могучий клан людей, занимающих высокие посты, обладающих дутым или подлинным авторитетом, ведущих в стенах своих кабинетов и лабораторий столь беспечное и прилично оплачиваемое существование, что даже кадровые номенклатурщики порой косятся на них с завистью и, устав от нервотрепки партийной жизни, переходят под мягкую сень научных кущ.

Для энергичных и честолюбивых под этими кущами откроются возможности увлекательной ученой карьеры, для всех прочих — возможности неправдоподобного, дух захватывающего безделья, «Помню одну сотрудницу НИИ, — пишет академик А. Петровский, — которая каждый день в 14.00 уходила «на эксперимент» и к концу рабочего дня возвращалась, весьма удовлетворенная своими научными успехами. Так продолжалось до тех пор, пока эта женщина забыла однажды запереть за собой дверь в клубную комнату. И тогда выяснилась сущность этого эксперимента. Изобретательная дама ежедневно после обеда располагалась вздремнуть на зеленом сукне большого бильярдного стола» (ЛГ 5.5.76).

Сама организация научных работ исключает возможность равномерной загрузки сотрудников. Допустим, в срок, определенный планом, начинается работа над очередной темой. Создается группа, ответственный исполнитель получает в свое распоряжение техников, лаборантов, чертежников, рабочих. На первом этапе разрабатывается методика, готовятся чертежи, таблицы, и рабочим делать почти нечего — они в простое. На следующем этапе будет вестись изготовление экспериментального оборудования, его монтаж — нечего делать лаборанткам, чертежницам, расчетчикам. Хорошо, если другая группа сейчас сможет использовать их. Но согласовать рационально этапы работ различных групп внутри лаборатории очень трудно. У каждой свои заторы, свои выходы из графика. Да и зачем ставить себя под удар, зачем рисковать? Проще иметь технический персонал в таком количестве, чтобы всем хватало. И нельзя, действительно, перебрасывать людей с темы на тему — ведь они должны войти в курс дела, освоиться с приемами работы, со всем технико-приборным хозяйством.

Так и получается, что в лабораториях всякого НИИ обычно половина, а то и две трети сотрудников находятся в простое. Кто читает, кто вяжет, кто сплетничает, кто делает какую-нибудь халтурку. Если пропускная система нестрогая, женщины успевают побегать в рабочее время по магазинам, заскочить в парикмахерскую.

В Москве коллектив Всесоюзного научно-технического информационного центра, видимо, начал проявлять симптомы такого переутомления, что администрация решила объявить один из рабочих дней «днем здоровья». «500 сотрудников ВНТИЦ явились в 9.00 в понедельник 11 июля не в свое прекрасное здание с кондиционированным воздухом, а в речной порт, заполнили теплоходы «Москва-1» и «Москва-33» и очень радостные отправились на пикник в Бухту Радости, откуда возвратились с поразительной аккуратностью — ровно в минуту окончания рабочего дня» (ЛГ 20.7.77).

Безделье, конечно, заразительно, но приказным порядком еще не закреплено. Поэтому люди серьезные, думающие, ищущие имеют все же возможность стоять от него в стороне и заниматься нормальной научной работой. Что многие и делают. Разработка интересной идеи, имеющей прикладной характер, редко будет отложена из-за отсутствия подходящего исполнителя или недостатка средств. Чаще всего ее проведут через все стадии лабораторного исследования, исполнитель защитит диссертацию или получит патент, авторское свидетельство на изобретение. Но на этом все дело застопорится.

Ибо между научно-техническим открытием и его промышленным внедрением лежит пропасть.

Несколько лет назад доктор технических наук Н. М. Михайлов и его сотрудник Р. А. Татевосян обнаружили явление, которому они дали название «вибротурбулизация». Состоит она в том, что в жидкости, помещенной на вибростенд, при определенном подборе частот вибрации происходят удивительные метаморфозы: стремительно образуются водовоздушные смеси, загрязненная вода может мгновенно сбросить всю грязь на дно, вязкие жидкости перемешиваются между собой за несколько секунд, сметана и сливки превращаются в масло меньше, чем за минуту. Ученые не смогли пока найти теоретического истолкования явления. Зато они наметили множество вариантов применения его в народном хозяйстве: очистка сточных вод, отмытие скопившейся на складах алмазной крошки, ускорение производства кремов, шампуней, лосьонов, и многое, многое другое.

Например, на Ленинградском заводе «Фармакон» производство ванилина было весьма сложным и давало отработанную воду настолько вредную, что санэпидстанция несколько раз собиралась закрыть ванилиновый цех. Изобретатели предложили технологию, при которой количество используемой воды сокращалось в три раза, количество технологических операций уменьшалось с 30 до 7, а вес требуемых реагентов — со 100 килограммов до 4.

— Ну, хорошо, — милостиво сказали на «Фармаконе», — давайте оборудование, будем опробовать.

— Но у нас нет нужного вам оборудования, — растерянно отвечали изобретатели. — Только маленький вибростенд с пультом, которые мы собрали своими руками для собственных нужд.

— Тогда дайте хотя бы рабочие чертежи.

— И чертежей нет. Мы же не КБ.

— А кто же будет чертежи делать?

— Мы не знаем.

Это почему-то так рассердило «Фармакон», что он пожаловался в свое министерство, а заодно и в Министерство пищевой промышленности, которому подчинено ВНИИ продуктов брожения (место нынешней работы Михайлова и Татевосяна), что вот, мол, изобретают разные, суются, а чертежей делать не хотят. («Изобретатель и рационализатор» № 11, 1976).

На языке научно-технического прогресса это называется «попасть в межотраслевое пространство». То есть открыть что-то такое, что может понадобиться многим. И поэтому каждый получает возможность отпихивать от себя изобретение, ссылаясь на других. Что, в свою очередь именуется «спихотехника». Сам сленг очень ярко проясняет ситуацию: научная идея, изобретение — это не то, за чем предприятия гоняются и даже похищают друг у друга, как на прогнившем Западе, а нечто изо всех сил отпихиваемое, что надо насильно внедрять, как внедряли некогда в темный народ прививку оспы или выращивание картофеля.

Спихотехника может успешно процветать и внутри одной отрасли. В Киевском ВНИИ гигиены и токсикологии «нашли способ получения химических аллергенов — препаратов, позволяющих точно устанавливать, какое химическое вещество возбуждает аллергическое заболевание». Государственный контрольный институт медицинских и биологических препаратов имени Л. А. Тарасовича дал положительный отзыв-заключение на препарат. А дальше начался многолетний футбол между Комитетом вакцин и сывороток и Фармакологическим комитетом, каждый из которых пытается отбить аллерген от своих ворот и загнать его в ворота «противника» (Изв. 21.4.77).

Тот же Фармакологический комитет Министерства здравоохранения СССР в 1970 году дал разрешение на производство бализа — биологически активного лекарственного препарата, используемого в борьбе со стафилококком, при лечении трофических язв, тяжелых незаживающих послеоперационных ран, сильных ожогов и обморожений. Но вплоть до 1977 года приказа о его производстве отдано не было. Осаждаемый больными и врачами изобретатель бализа, А. Я. Шурыгин, может изготавливать и раздавать его лишь ничтожными порциями. Он ютится в маленькой неприспособленной лаборатории Кубанского университета в Краснодаре и вынужден большую часть времени тратить на добывание цемента и кирпича для пристройки еще одной комнаты (ЦП 1.8.77).

«В Сибирском отделении Академии наук провели простенький эксперимент — разослали на предприятия запросы: сообщите, как используются достижения сибирской науки? Ответы с заводов и фабрик пришли удивленные: ничего, дескать, не предлагали, а любопытствуете. Из ничего ничего не рождается. Получается, что, если ученые не будут «толкать» свои работы в производство, они так и повиснут в воздухе» (КП 3.2.78).

Аналогичный ответ выдало Управление по внедрению новых лекарственных средств и медицинской техники на запрос об одном некогда нашумевшем изобретении: «Интроскоп, предложенный тов. Ощепковым П. К., не рассматривался в установленном порядке. Автор никогда в Министерство здравоохранения СССР не обращался» (ЛГ 9.7.75).

Речь идет о приборе «Уникон», который «предназначен для того, чтобы преобразовывать невидимое глазом ультразвуковое изображение в видимое. Благодаря ему можно увидеть в натуральном виде ток крови в сосудах, живое сердце, да и практически все недоступное не только простому, но и инфракрасному, и рентгеновскому зрению. Ультразвук проникнет и в металл, и в непрозрачную жидкость, и в ткани человеческого организма» (там же).

Автор изобретения, профессор Ощепков, впервые докладывал о приборе на президиуме Академии наук в 1959 году. В 1965 году он был назначен директором специально созданного Института интроскопии. Потом из-за тяжелой болезни сердца ему пришлось надолго отойти от дел, и с его уходом все направление было закопано. Некому стало «толкать», и телега тотчас замерла. Созданный Ощепковым чуть ли не собственноручно «Уникон», за который было получено 10 авторских свидетельств, оказался единственным (там же).

Сложившаяся промышленно-хозяйственная структура сопротивляется любым нововведениям с поразительным упорством. Поэтому высокое начальство время от времени пытается применить последнее средство — внедрять научно-технический прогресс из-под палки, в приказном порядке, развернув всесоюзную кампанию, Последней такой кампанией была попытка повсеместного внедрения в счетные процессы ЭВМ (электронно-вычислительных машин). И так широко размахнулась эта кампания, что докатилась, например, аж до Актюбинской области, где реализовалась в виде Октябрьской районной информационно-вычислительной станции. Задумано было, чтобы все совхозы, колхозы и организации района сдавали ей финансовые документы на обработку. Однако бухгалтеры почему-то упорно обходили станцию стороной, а если и привозили, то лишь старые ведомости, по которым все давно уже было рассчитано и выплачено без всяких ЭВМ.

— Машины эти очень уж бездушные, — жаловались они. — Не терпят никаких вольностей учета, никаких приписок.

«Начальник дорожно-эксплуатационного строительного участка так прямо и заявил:

— Есть у нас в нарядах и прочих документах некоторая неразбериха. Чего уж скрывать. Давайте так порешим: мы вам денежки за услуги, а вы нас оставите в покое, Сами сосчитаем, что к чему.

И с легкой руки начальника и всей районной руководящей обоймы началось неприкрытое статистическое очковтирательство. С одной стороны, станция, вроде бы, в поте лица зарабатывает свой хлеб, поскольку деньги ей (валовые, конечно), совхозы, учреждения, а равно и предприятия перечисляют исправно. С другой стороны, все это филькина грамота. Несмотря на строжайшие приказы и выговоры областного начальства, никто, кроме районного отдела народного образования, документов на обработку не сдает. От силы три дня в месяц царит относительное трудовое оживление в операторском зале. Так что непонятно, зачем было приобретать дорогостоящую технику, вокруг которой 23 специалистам впору устраивать от хронического безделья хороводы» (ЦП 3.1.78).

Да, нашему Левше без мелкоскопа сподручнее, он и без него блоху подкует. А тех, которые эти мелкоскопы, «Униконы», аллергены, эвээмы изобретают, мы их, конечно, потерпим и даже будем кормить и прилично содержать, но не для дела, а больше для понта и для приоритета. Чтобы потом наши платные краснобаи могли, как дважды два, доказать, что Ползунов паровой машиной раньше Уатта меха раздувал, что Черепановы на паровозе поехали без всяких там Стефенсонов, что ежели б не Яблочков и Ладыгин, Эдисону до лампочки бы не додуматься, что братья Райт еще под стол пешком ходили, когда Можайский на аэродинаме летал, а этот ихний Маркони перед нашим Поповым — чистый самозванец. Ну, а если сгоряча каких-нибудь генетиков или кибернетиков пустим в расход, то не обессудьте, граждане ученые, доценты с кандидатами, войдите в положение. Тут ведь то загнивание капитализма, то обострение классовой, то ревизионизм, то левый-правый уклонизм, то вейсманизм-менделизм-морганизм, то еще что-нибудь, чему вы сами нас с малолетства учили.

Так что не серчайте, образованные, на загибы. Всех! — всех в свое время реабилитируем, да еще улицы вашими именами назовем.

7. Грозное всевидящее око (Формы контроля)

В октябре 1977 года в зале Таврического дворца, в том самом, где за 60 лет до этого в течение одного дня (5 января 1918 года) заседало под дулами большевистских пулеметов Всероссийское Учредительное собрание, проходил торжественный митинг-банкет актива Ленинградской партийной организации. И на этом митинге, пока официанты уставляли в соседнем зале столы неслыханной снедью, лектор Ленинградского обкома в своем докладе среди прочих тем затронул и проблему управления страной. Он сказал, что проблеме этой у нас уделяется огромное внимание, что в различных органах управления у нас работает великое множество людей, и, чтобы не быть голословным, с гордостью назвал несколько цифр:

В различных отделениях партаппарата по всему Союзу — 4 миллиона человек.

Работников профсоюзов и месткомов — 3,5 миллиона.

Служащих рай-, гор- и облисполкомов — 2,5 миллиона.

Итого 10 миллионов.

Вскоре после юбилейных торжеств был опубликован очередной бюджет СССР на следующий, 1978 год, в котором статья 6 гласила:

«Установить в Государственном бюджете СССР ассигнования на содержание органов государственного управления, суда и прокуратуры в сумме 2.106.489 тысяч рублей» (ЦП 17.12.77).

Если сопоставить эти две цифры, получится, что на долю каждого из 10 миллионов работников сферы управления достанется в среднем всего лишь по 210 рублей в год, или 17 рублей 50 копеек в месяц.

Да, такой жизни не позавидуешь.

И это при том, что на их плечах лежит огромный круг обязанностей. Взять хотя бы те, которые связаны с надзором за распорядителями, то есть за работающими головой. Во-первых, надо следить, чтобы люди, управляющие народным хозяйством, не превращали социалистическое достояние в свою личную собственность. Во-вторых, бороться со всевозможными злоупотреблениями служебным положением, с коррупцией и взяточничеством. В-третьих, как мы убедились, за качеством продукции тоже нужен глаз да глаз. В-четвертых, абсолютная дисциплинированность распорядителя и его послушность партийным приказам нуждается в строжайшей повседневной проверке.

В соответствии с этими многообразными обязанностями, грозное всевидящее око организационно подразделено на пять основных систем:

1. ОБХСС и местные отделения Министерства внутренних дел, подчиненные исполкомам, призваны карать воров и взяточников.

2. Так называемый Народный контроль борется с халатностью и разбазариванием народного добра.

3. Органы юстиции (арбитраж, прокуратура, юрисконсульты предприятий, юридические службы профсоюзов) должны следить за соблюдением трудового законодательства, за выполнением договоров.

4. Ревизионно-контрольные службы министерств и ведомств проверяют качество продукции и правильность ведения отчетной документации.

5. Партийные органы надзирают надо всем сверху, смещают проштрафившихся руководителей и назначают на их места подающих надежды.

Как мы увидим ниже, такая разбивка функций существует только в теории. На деле все давно перемешалось, различные контрольные службы подменяют, дублируют, а то и противодействуют друг другу. И хотя, с одной стороны, это вносит изрядный хаос и сильно удорожает и усложняет надзор, с другой стороны, только такая «многоствольная» система может хоть в какой-то мере сдерживать накатывающийся вал коррупции. Ибо при ней ни один хозяйственник не может быть уверен, что он обезопасил себя со всех сторон, что не вынырнет откуда-нибудь непредусмотренная ревизия и не прорвет созданный им вокруг себя кокон круговой поруки.

Рассмотрим взаимодействие различных систем надзора на конкретных примерах.

а. Держи вора!

Да, воруют у нас еще крепко. Со строек тащат цемент и шифер, с мясокомбинатов — консервы и колбасы, из леспромхозов — доски и бревна, из НИИ — писчую бумагу и спирт, из автохозяйств — бензин и запчасти, из библиотек и типографий — книги и журналы, с заводов и фабрик — все, что удастся, из магазинов и складов — все, что плохо лежит.

    Это происходит повсюду.

    Об этом знают все.

Как писал сатирик М. Жванецкий, «у нас кто к чему приставлен, тот то и имеет».

«В Рязани поймали воровку — завхоза детского сада. Ну что, скажите, можно украсть в детском саду? Разве что обобрать детей. Она и обирала. Регулярно. Получала полтораста килограммов апельсинов, но детям попадало только 10, остальное присваивала. Получала около тонны картошки, детям опять-таки — полсотни килограммов. А воспитательницы, няни, заведующие по дешевке скупали у воровки украденные у детей продукты» (ЛГ 17.7.74).

Со всем этим безобразием ведется непримиримая борьба. Против расхитителей действуют главным образом ОБХСС, милиция, прокуратура, следственные органы. Активно помогают рядовые граждане. Расследование чаще всего начинается не с пропажи, ибо общественное достояние безгранично и исчезновение малой толики его заметить очень трудно, а с чьего-то неожиданного обогащения. У соседей сразу возникает вопрос: откуда взял? И непременно найдется завистник, который не поленится написать донос.

Вот, например, управляющий трестом Севзапэлектросетьстрой, В. А. Богачев, построил для своих детей дачу под Ленинградом в Белоострове. И, конечно, люди стали заходить и интересоваться, где удалось достать такие хорошие бревна. А так как ответы давались уклончивые, за дело взялось ОБХСС. И постепенно выяснилось, что как раз около того времени в аэропорту «Смольное» пропал двухэтажный деревянный дом. Судя по документам, он был списан и продан «на дрова» тому самому Богачеву В. А. за 172 рубля. В благодарность за эту услугу в мастерских подчиненного Богачеву треста изготовили необходимые аэропорту крышки для дренажных колодцев. Деньги за их изготовление выписывались на подставных лиц и оседали в кармане заместителя начальника аэропорта «Смольное». Казалось бы, несложная комбинация, а материалы следствия по делу составили два десятка пухлых томов (ЛП 5.2.75).

Пойманный на воровстве хозяйственник далеко не всегда теряет свою репутацию и возможность работать с материальными ценностями. Сплошь да рядом приходится читать о людях, остававшихся в роли заведующих и после обнаружения крупных пропаж во вверенном им хозяйстве. Один завскладом в Карельской АССР «допустил недостачу горюче-смазочных материалов на 7 тысяч рублей. К нему был предъявлен иск о возмещении ущерба на одну тысячу, а остальные 6 списали на убытки производства. В 1975 году у него снова установили недостачу, однако опять с работы не сняли» (Изв. 30.5.76).

Часто берут на работу и людей, уже побывавших за решеткой, и используют их соответственно уголовной «квалификации». Директор Тихвинского треста столовых, Здановская Е. П., оформила поваром уже судившуюся за хищения Охапкину и быстро подняла ее до должности заведующей производством в одной из столовых. Дальше все делалось очень просто: Здановская забирала нужные ей продукты со склада треста, а накладную на них приказывала отправлять в столовую к Охапкиной. «Получив такую бестоварную накладную, та списывала перечисленные в ней продукты «на производство»: мол, все это пошло на приготовление завтраков, обедов и ужинов. Вот образчик одной такой накладной:

Красной икры — 8 банок.

Растворимого кофе — 10 банок.

Шампанского — 4 бутылки.

Водки «Экстра» — 8 бутылок.

Соленой горбуши — 4,6 кг.

Сливочного масла — 5 кг.

Судака свежего — 4 кг.

Шоколадных наборов — 2 коробки.

Огурцов — 12 банок.

Томатов — 12 банок.

Сметана, супы без зазрения совести разбавлялись водой. Первосортные жиры и мясо заменялись продуктами низких сортов. Вино и водка с помощью пера и бумаги трансформировались в овощные и фруктовые соки, которые якобы пошли на приготовление всевозможных безалкогольных напитков. Так Здановская и Охапкина положили в карман не одну сотню рублей» (ЛП 25.6.77).

На сахарном заводе в городе Волоконовка (Белгородская область) были раскрыты крупные хищения сахара — около 20 тонн. Замешанными оказались директор, главный бухгалтер и другие должностные лица. «На заводе расхищали не только сахар, но и уголь, стройматериалы. Устраивали замысловатые комбинации с куплей-продажей автомобилей, мотоциклов, часов, столовых приборов» (ЦП 25.7.77). Однако вся шайка была так прочно связана с местным начальством, что следователи были вынуждены пять раз под разными предлогами закрывать уголовное дело.

Если же высоких покровителей не нашлось, приговор поражает своей несоразмерной свирепостью. В телевизионной передаче «Гражданин и закон» показали администратора, который за кражу спортивных призов получил 7 лет лагерей. Две женщины, замешанные в перепродаже налево гарнитуров и ковров с базы Свердловского областного управления торговли получили 7 и 6 лет, в то время как главный заправила всей аферы, директор базы — 8 лет (ЦП 24.8.77).

Так что мораль ясна: не воруй по маленькой, а если уж воруешь по крупной, то делись с крупными людьми.

б. Своя рука — владыка

Но вообще-то воровать не только нехорошо, но и необязательно. Если занимаешь руководящий пост, можно разжиться сотней других способов.

«Старший консультант конторы «Промимпортторг» Министерства торговли СССР А. Серова, используя официальные бланки и печати, в течение долгого времени занималась мошенничеством. Вместе с лицом без определенных занятий — дважды судимой З. Борисовской — она брала деньги у простаков, обещая им без очереди достать автомашины. Таким образом аферистки собрали более 750 тысяч рублей, значительную часть из которых потратили на свои нужды» (ЦП 30.1.78).

В Алма-Ате жулики, «чуть ли не в открытую торговавшие государственными и кооперативными квартирами, положили в карманы около 70 тысяч рублей, полученных, так сказать, приватно от граждан, пожелавших улучшить свои квартирные условия. Однокомнатная квартира «стоила», к примеру, 2–3 тысячи рублей, а уж трехкомнатная — от 6 до 8 тысяч» (ЦП 26.12.77).

«Заместитель председателя колхоза им. Свердлова Чутовского района Б. Чучула задумал купить «Жигули». А денег нет. Тогда Чучула взял в кассе 7.642 рубля беспроцентной ссуды из средств, запланированных на строительство жилья. Выявлено, что всего по Полтавской области за последние годы израсходовано не по назначению более трех миллионов рублей краткосрочных кредитов, полученных от государства на развитие сельскохозяйственного производства» (ЦП 25.7..77).

Если ты сумел окружить себя верными людьми, если заручился поддержкой вышестоящих чиновников, если обзавелся дружескими связями в местном райкоме, ты можешь позволить себе практически что угодно. Начальник Самарского предприятия «Промжелдортранса» А. П. Жуков помыкал подчиненными с таким хамством и самодурством, что только «за два года его правления подали заявления об уходе три главных инженера, один заместитель, два начальника отдела подвижного состава, два начальника отдела эксплуатации, три начальника плановой группы, два начальника депо, пять начальников участков, три инженера по технике безопасности, три дорожных мастера и т. д.» (ЦП 17.8.77). Присланная в ответ на жалобы комиссия райкома никаких злоупотреблений не нашла.

Для того, чтобы удерживать действия администрации в рамках закона, многим крупным предприятиям сейчас предписано иметь штатного юрисконсульта. Однако сохранить необходимую долю независимости на этом посту нелегко. Являясь штатным работником управленческого аппарата, он должен либо проникнуться его целями и интересами, либо обречь себя на изнурительное противоборство с самовластным и мстительным начальством. Естественно, слишком многие выбирают первое. В судах юрисконсульты часто выступают не как защитники закона, а как марионетки дирекции предприятий.

в. Нам очки не вотрешь

В летописях о Чингис-хане упоминается, как великий хан, желая наградить порадовавшего его военачальника, воскликнул: «Освобождаю тебя от наказания за десять преступлений».

Примерно так же ведут себя порой министерства и ведомства по отношению к директорам и администраторам, радующим их хорошими показателями. Награждают безнаказанностью. Да и как не опекать подчиненных тебе директоров, если твоя собственная деятельность оценивается по цифрам, выдаваемым ими? Можно ли требовать, чтобы человек рубил сук, на котором сидит?

Вот присылают в Уфу ревизора из «Роспромкожгалантереи», и он никаких нарушений финансовой дисциплины на фабрике Рыкунова не находит. Присылают второго — тот обнаруживает буквально микроскопические отклонения, допущенные главным бухгалтером Исламовым. И даже тогда, когда начавшееся следствие отправило в главк акты документальной ревизии, показывающие, что приписки на фабрике перевалили за 300 тысяч рублей, что тут и взятки брали, и незаконно выплачивали деньги совместителям, и бухгалтерские документы «затеривали», оттуда поступает характеристика: «Исламов показал себя грамотным, дисциплинированным главным бухгалтером. Проявлял постоянную заботу о воспитании своих подчиненных в духе строгого соблюдения ими трудовой и производственной дисциплины» (СИ 10,12.75).

Ведомственное начальство защищало и воровку Здановскую, и вымогателя Жукова, и тех руководителей Курган-Тюбинского трансформаторного, которые для сокрытия брака уничтожали возвращаемые поставщиком изделия (Изв. 10.8.76). Начальник областного управления торговли в Свердловске сообщил, что прямые сообщники аферистов, распродававших ковры и мебель с областной базы, сурово наказаны и отстранены от работы. Выяснилось, что все «отстранение» свелось к переводу. Один с должности директора магазина выдвинут начальником торгового отдела «Хозмебельторга», другой получил пост заместителя управляющего базой «Росторгодежда» (ЦП 24.8.77). Министерство пищевой промышленности РСФСР информировало Комитет народного контроля, что бухгалтер, замешанный в сахарных махинациях в Белгороде, уволен. Оказалось, тоже вранье: переведен в Москву в «Россахарпром»(ЦП25.7.77).

Ввиду явной неэффективности ведомственного надзора за очковтирательством и приписками, власти последнее время стараются передоверять функции этого контроля другим, менее заинтересованным организациям. Дошло до того, что с выпуском массового брака то тут, то там вступает в борьбу прокуратура (видать, больше некому). Прокурор Запорожской области привлекал к уголовной ответственности директора Мелитопольского «Бытмаша» за выпуск злосчастного пылесоса «Вихрь» (Изв. 4.7.76). В Душанбе, откликаясь на жалобы граждан, прокуратура вмешалась в производство холодильников «Памир» (Изв. 10.8.76). «Прокурор города Ленинабада предъявил иск на 2.146 рублей директору, главному инженеру и заведующей лабораторией консервного завода за выпуск бракованной продукции. Суд удовлетворил иск прокурора, и руководителям предприятия пришлось расплачиваться за брак из своего кармана» (там же).

Круглый год тянутся через управленческие кабинеты любого предприятия всевозможные комиссии: народного контроля, контрольно-ревизионного управления (КРУ), райкома-обкома партии, и прочие, и прочие. Нарушения вскрываются, кары обрушиваются на головы виновных, но так как никаким законом это не упорядочено, в распределении наказаний за очковтирательство тоже царит полный произвол.

Вот две истории.

Когда суд вынес строгие приговоры за приписки (5 лет и 3 года) администраторам Ленинск-Кузнецкого транспортно-экспедиционного агентства, отягчающим обстоятельством было признано получение ими незаконных (за липовое перевыполнение) премий. «Из 12 тысяч рублей премиальных Степанова получила 1,459, Рогова — 1.022 рубля. Такого рода «премии» советским правом рассматриваются как хищение государственных средств. Поэтому судили обвиняемых и за приписки, и за хищение» (ЦП 9.7.77).

Но вот аналогичная история вскрывается в Ленинграде. Администрация автоколонны № 1101 регулярно предъявляла обслуживаемым ею предприятиям завышенные счета. «В октябре и ноябре транспортники потребовали с карбюраторного завода 146 тысяч рублей, произведя перевозки лишь на 27. В общей сложности только за полгода автоколонна представила этому заводу бестоварных счетов на сумму 200 тысяч рублей» (ЛП 31.1.78). Перевозки грузов еще как-то можно проконтролировать, но попробуйте проверить вывозку мусора. Не поедешь же на городскую свалку с контрольными весами. И вот завод «Гидроавтоматика» послушно заверяет колонне счета, свидетельствующие о том, что за сентябрь 1977 года с территории завода было вывезено 422 тонны продукции и 974 тонны мусора. На заседании Комитета народного контроля все факты приписок руководители колонны № 1101 признали. И если статья не упоминает о получении кем-нибудь из них выговора, не говоря уже о штрафе или уголовной ответственности, то это свидетельствует лишь об одном: в Ленинграде такая форма и такой уровень очковтирательства стал общепринятым и повсеместным.

Приписки делаются ради достижения плановых показателей. При невыполнении плана банк не выдаст премиальных. Банк строго следит за тем, чтобы все документы были сданы во-время. Но ведь и в банке работают люди, и у них есть свой план, и они тоже заинтересованы в его выполнении и получении премии. А их план измеряется осуществленным финансовым оборотом. И вот что придумали руководители отделения Госбанка в городе Новомосковске Тульской области. Звонят в «горпромторг и предлагают:

— Мы выдадим вам 50 тысяч рублей якобы на заработную плату и тут же примем от вас эти 50 тысяч как выручку за проданный товар.

— Но товар не продан!

— Ну и что? Деньги эти даже из здания Госбанка не выйдут. Они лишь совершают бумажный круговорот» (Изв. 18.11.76).

Такие же предложения были сделаны горпищеторгу, тресту столовых, райпотребсоюзу и прочим городским учреждениям. А тем, кто выражал сомнение в законности операции, намекали на то, что «нам еще долго вместе работать». «По самым скромным подсчетам, сумма необоснованно выданных и незаконно принятых Госбанком денежных средств за прошлый год превысила миллион рублей. То есть по документам жители Новомосковска на миллион рублей купили костюмов, съели гору пирожков и выпили море кефира.

Но не выпито море, и костюмы пылятся в обременительных «неликвидах». А миллион рублей, гордо числящийся в «поступлениях», по-прежнему шуршит в карманах граждан» (там же).

В результате за год работники банка получили почти 9 тысяч рублей незаконной премии. И что же? Судя по тому, как рьяно защищало правление Тульской областной конторы Госбанка своих новомосковских подчиненных, ничего из ряда вон выходящего они не совершили. Ну, выговор влепить им нужно, раз уж попались, хотя в сущности — за что? Себе они, что ли, эти тысячи присвоили? Все разошлось десятками и пятерками кассиршам, счетоводам, бухгалтерам. Ведь банковским служащим платят гроши, и, если оставить их без премии, они вообще разбегутся, работать будет некому.

Так, может, не выговоры, а благодарности надо объявлять тем администраторам, которые не мытьем так катаньем ухитряются двигать порученное им дело, удерживать людей на рабочих местах?

г. Руководящая и направляющая

В связи с движением детанта-разрядки несколько английских рабочих были приглашены недавно поработать какое-то время на ВАЗе в городе Тольятти. И когда их месяц спустя стали расспрашивать о впечатлениях, о том, что им показалось самым необычным, они признались, что — может быть, они неправы, может быть, судят поверхностно, — но вот у них создалось представление будто всем на заводе управляет не дирекция, а партком.

— Ничуть не поверхностно, — отвечали им. — Вы попали в самую точку. Во всех важнейших вопросах последнее слово принадлежит парткому.

А что может быть важнее, чем подбор людей на ответственные должности? Как говорил кремлевский горец, «кадры решают все».

Партийные руководители долго присматриваются к человеку, переводят его для пробы к себе поближе, на общественную работу, испытывают пригодность для функционирования в сложившейся партийно-административной иерархии. Главный тест — на полную прдчиняемость. Причем испытуемый должен научиться исполнять не только публично отданные распоряжения, но показать, что он готов слепо следовать и приказам, отданным с глазу на глаз или переданным по телефону. Телефон сделался главным орудием труда партаппаратчика, почти вытеснил авторучку и пишущую машинку. Ведь в случае любого хозяйственного завала по письменным документам очень легко было бы найти того, кто принял технически безграмотное решение или утвердил на посту неспособного руководителя. Телефонный же звонок, отзвучав, исчезает, как эфемера, и всю ответственность должен принять на себя администратор, обнародовавший отданный ему приказ от своего имени.

Чем же может отплатить партийная иерархия человеку за столь самоотверженную службу? Она не может вознаградить его деньгами — ставки работников определяются штатным расписанием и строго контролируются. Не может и материальными благами — при общей бедности дефицитных товаров и продуктов только-только хватает на закрытые распределители и спецснабжение для самих партийных функционеров. Она, конечно, обещает продвижение по лестнице чинов, но ведь высоких постов на всех не хватит. Что же остается?

Остается все тот же чингисхановский дар — освобождение от ответственности, бесценная в условиях неправового общества могучая заступа. Послушному и преданному хозяйственному деятелю негласно обещано, что «пропасть не дадут», что ко всему, что он натворит по приказу сверху или по собственной бездарности, халатности, порочности, отнесутся с отеческим пониманием и снисходительностью. Самое худшее, что ему грозит, — это разнос, выговор, перевод на другое предприятие, но очень редко — с понижением оклада. (Карикатура в «Крокодиле»: Что нам делать с этим директором? Куда его перевести? Ведь он привык разваливать только крупные заводы».)

Нечего и говорить, что миллионы хозяйственников принимают эти условия и за одно только сознание укрытости под всесильной партийной дланью служат верой и правдой. При этом бездарные, небрежные и порочные служат с утроенной преданностью. И партийная власть выполняет обещанное, пропасть своим не дает. Нужно сделать что-то из ряда вон выходящее, чтобы утратить партийное покровительство. Человека, доказавшего свою безусловную преданность, будут защищать и выцарапывать из рук правосудия даже в случае совершения им прямого преступления. Вымогателя Жукова укрывал от следствия райком партии. Расследования хищений сахара в Волоконовке тоже упирались в облеченных властью партийных заступников. Торговцы жилплощадью из Алма-Аты получили большие лагерные сроки, но те, кто давал им взятки, преспокойно продолжают жить в добытых незаконным образом квартирах и не имеют даже партийного выговора (ЦП 26.12.77). На Тальменском заводе тракторных агрегатов (Алтайский край) секретаря парторганизации просили довести до сведения райкома, что директор завода начал пить уже и в рабочее время и совершенно развалил производство. Но секретарь отвечал, что ему вмешиваться неудобно, потому что директор — сам член бюро райкома (ЦП 17.7.77). Воровка Здановская из Тихвинского треста столовых имела в качестве главной подручной секретаря парторганизации треста Т. К. Доброву, которая даже не была привлечена к суду (ЛП 25.6.77).

Да это и не может быть иначе.

Совершать должностное преступление в одиночку в наше время стало практически невозможно. Администратор может решиться на крупное злоупотребление только в том случае, если будет чувствовать мощную поддержку за своей спиной. Под карающий меч попадают только те, кто, обнаглев от безнаказанности, зарвался и перешел границы, внутри которых местная партийная власть остается всесильной. А границы эти весьма широки. Ведь любая жалоба, направленная в вышестоящие партийные органы, будет послана обратно в райком с резолюцией: «разобраться и доложить». И чаще всего райком, проведя формальное разбирательство, доложит наверх: «Факты не подтвердились». А уж как будет поступлено с жалобщиками, это целиком остается в его власти.

д. Последнее средство

«— Я пригласил вас, господа, — говорит гоголевский городничий, — с тем, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие: к нам едет ревизор из Петербурга».

— Я собрал вас, товарищи, — скажет современный городничий — первый секретарь райкома, — чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие: к нам приехал журналист из Москвы.

Не сам, конечно, подневольный писака, не имеющий никакого веса в партийной иерархии, страшен районной обойме. Угроза таится в факте его присылки. Ибо чаще всего приезд журналиста означает одно: каким-то образом сведения о наших местных делишках дошли до очень высокого начальства. И начальство так разгневано, что собирается покарать нас не выговором, не переводом в другое место, даже не понижением в должности, но самой страшной карой — выставлением на публичный позор. Оглаской.

Как термиты, уверенно движущиеся в темноте своих переходов, всюду проникающие, жующие, подтачивающие, мгновенно замирают, а потом и гибнут под лучами света, так и вся деятельность партийно-административного симбиоза мгновенно оказывается парализованной, когда с нее убирают покров безгласности. И время от времени, убедившись в том, что все прочие контрольно-карающие силы не могут пробить сложившуюся стену местной коррупции, высокие инстанции прибегают к этому последнему средству. Они дают мастеру острой тематики карт-бланш, они спускают газетную братию со сворки, чтобы она задала отбившимся от стада овцам хорошую трепку, чтобы напомнила им и всем прочим: безнаказанность и укрытость, которыми вы пользуетесь, — не беспредельны.

И грустно, и смешно.

Дойдя до полного тупика в колхозном производстве, власти возвращают крестьянину в личное пользование полоску земли.

Столкнувшись с застойными болезнями товарообмена, собирают снабженцев на ярмарку в Нижний Новгород, пытаются воскресить навеки проклятый рынок.

Убедившись в своем бессилии перед коррупцией, приоткрывают щелку для гласности.

У читателя этой книги может создаться обманчивое впечатление, будто советская пресса ничем, кроме критики и разоблачений, не занимается. На самом же деле такое происходит очень редко. Газетные вырезки, использованные здесь в качестве документальной основы, составляют по своему объему, в лучшем случае, одну сотую от общего потока печатной пропаганды. Но тем не менее каждый мелкий и средний начальник помнит, что такое случается, что в один прекрасный момент это может обрушиться и на него, что приедет «щелкопер, бумагомарака, чина, звания не пощадит, и будут все скалить зубы и бить в ладоши».

Вот, например, правил в Алтыарыкском районе Ферганской области Узбекской ССР первый секретарь М. Султанов. Район держал в строгости, все у него по струнке ходили, пикнуть не смели. Как вызовет на бюро председателя колхоза, как закричит на него:

— Ах ты, такой-разэтакий! Тебе кто позволил людей на пахоту послать, когда у меня все еще на хлопке трудятся!?

— Да ведь я уже план по хлопку перевыполнил, — оправдывается председатель. — Мне зябь готовить нужно.

— Так ты еще и возражать!

И из партии его — раз! Из председателей — два! Тот, конечно, жаловаться в обком. Там требуют характеристику из первичной партячейки, из колхоза. В колхозе пишут хорошую. Султанов ее рвет в клочки и, вместо нее, шлет плохую. А на освободившееся место сажает одну, которая только что из заключения вернулась. И та очень быстро (опыт уже есть) ухитряется присвоить 120 тысяч рублей колхозных денег. И сколько из них пошло Султанову, никто не дознается, потому что обком за него всегда горой, жалобщиков не слушает, критикующих сам одергивает. Так и правил себе человек. И вдруг, как обухом по голове — хлоп! — статья в «Правде», где все про него расписано (ЦП 23.1.78). То есть не все, конечно, далеко не все — только то, что им сверху позволили, на ширину приоткрытой щелки. Но и с тем неприятностей не оберешься. Авторитет уже не удержать. Тяжело. Да и за что обидели человека? Один он, что ли, такой?

А уж тем бедолагам из Чебоксар, которые под суд попали, — им-то каково? Ну, построили себе люди базу для отдыха, ну, пустили на это государственные деньги. Так ведь надо же где-то рассеяться после трудов управленческих, после такой нервотрепки.

Зато с каким блеском все было сделано!

Загородный дом. На нем табличка — «профилакторий». Рядом, на берегу Волги — финская баня с отделкой под красное дерево, с выжженными росписями. Одному художнику за работу 1.773 рубля уплатили. И тоже табличка: «санпропускник». Обслуги было 17 человек. Как на подбор спортсмены — расторопные, услужливые. Один баню каждый день топит, другой стерлядь из Волги к столу вылавливает, третий по базам ездит, яства достает, четвертый собак на «чужаков» спускает. Главным у них — мастер спорта по самбо. Ему от стройтреста — должность инженера, двухкомнатная квартира. Но и остальных не обижали окладами.

И уж они старались!

Как дорогих гостей принимали, как угождали, как в махровые халаты после бани заворачивали, как под руки вели стерляжью уху кушать. А каких «хозяек» для бани находили красивых да покладистых. Таких красивых, что и сами не устояли. Отсюда и пошло-поехало: изнасилование, следствие, суд, пресса. Бах! Жах! Трах!

Отшумели волны возмущения, поднятые «Баней» А. Ваксберга (ЛГ 12.5.76). Обслуга получила лагерные сроки, высокопоставленные хозяева и гости — различные административные взыскания. Незаконно израсходованные 140 тысяч рублей Стройтрест принял на свой баланс, а сама банька с росписями каким-то образом сгорела еще во время следствия и тоже была списана как «строение из досок стоимостью 96 рублей». Все постепенно забывалось, и я тоже подзабыл эту историю, когда год спустя оказался однажды под Новгородом в музее деревянного зодчества, расположенном в лесу неподалеку от Юрьева монастыря.

День был весенний, праздничный — то ли Первомай, то ли годовщина Победы. Я бродил между церквушками и избами, украшенными старинной резьбой, разбросанными прямо среди деревьев, и все искал кого-нибудь, чтобы расспросить о музее подробнее или хотя бы купить каталог. Дежурные старушки вязали свой бесконечный носок и ничего толком объяснить не могли, посетителей почти не было. Тогда я вспомнил, что неподалеку от входа, кажется, проглядывало сквозь кусты какое-то здание похожее на административный корпус, и отправился туда.

Нет, этот дом не бросался в глаза, как тот «профилакторий» под Чебоксарами, не щеголял лоджиями, галереями, балконами. Простая, но добротная помещичья усадьба прошлого века, выкрашенная желтой и белой краской, как принято красить теперь здания Росси в Ленинграде. Стояла она немного в стороне от главной дороги, за деревянным заборчиком с калиткой, не на виду, но и не прячась. Сзади виднелись багажники двух «Волг», и где-то дальше за деревьями угадывался спуск к Волховскому озеру.

Еще ничего не понимая, я подходил к дому, удивляясь только, что нет никакой вывески-объявления и что за окнами красуются какие-то «не учрежденческие» шторы. В последний момент за дверью раздались поспешные, тяжелые шаги, я взялся за ручку, но кто-то явно ухватил с другой стороны и потянул на себя. Некоторое время мы, пыхтя и сопя, играли в «кто-кого», потом я вошел в азарт, уперся в косяк ногой и выдернул на свет немолодого, но кряжистого дядьку с красным и перекошенным от злости лицом. На нем была черная вахтерская гимнастерка с несколькими брякнувшими медалями, начищенные сапоги. Разило от него крепко, хотя час был еще довольно ранний.

— Я тебе подергаю!.. Я тебе сейчас подергаю! — шипел он, пытаясь дотянуться куда-то в темноту здания и ухватить там что-то пригодное для расправы с непрошенными посетителями.

В это время за его спиной возник второй — лет тридцати, в штатском, с мертвенным оловянным взглядом и с шеей такой толщины, что нельзя было представить застегнувшийся на ней воротник.

«Самбист, наверно», — мелькнуло у меня.

И только тут, через эту случайную ассоциацию (там и тут — самбисты) я понял, наконец, все — отсутствие вывески, веселенькие шторы, машины, заехавшие прямо в лес, несмотря на запрещающий знак у шоссе. Да ведь и в Новгороде кто-то обронил недавно, я слышал краем уха, да не обратил внимания: «Усадьба графини Орловой? Ну, там теперь большое начальство важных гостей развлекает».

Дядька в гимнастерке все рычал и грозился, а молодой удерживал его за плечо и негромко приговаривал:

— Спокойно, Алексеич. Спокойно.

Он смотрел на меня своими немигающими глазами и, видимо, прикидывал в уме: «Раздавить? Не раздавить?.. А вдруг тоже из газеты? Они ведь, гады, с виду незаметные. Шухер может подняться… А у нас, опять же, упущение по службе… Калитку забыли запереть…»

Я пятился по дорожке и, превозмогая страх, стыд и унижение, тоже что-то смутно угрожающее выдавливал из себя — «ага!.. вот вы где устроились… ВОХРА при борделе… будем знать… запомним», — и уже был у самой калитки, когда до меня долетел горестный, уязвленный (испортили праздник!) вопль-стон-призыв, вырвавшийся из покрытой медалями черной груди:

— Эх, Коля-Коля, нет на них батьки Сталина! Как бы мы их всех тогда… Как бы всем этим падлам хайлы позатыкали!

IV. Есть ли выход?

Не одни мы такие

— Но возможно ли все это? — воскликнет тут утомленный печальными картинами читатель. — Если состояние национальной экономики так плачевно, если все части хозяйственного организма поражены столь тяжкими недугами, как вообще может существовать великая сверхдержава — Советский Союз? Откуда черпает она силы для создания своего огромного военного потенциала? За счет чего осуществляет доминирующее влияние на мировую политику во всех далеких и близких точках планеты? Что за таинственные центростремительные силы удерживают так прочно ее разнородные части, не дают империи разлететься на множество национальных осколков?

Недоумение такого читателя будет в какой-то мере оправданно. И, в то же время, оно должно непременно свидетельствовать о плохом знании истории — как древней, так и новейшей. В исторических анналах можно найти много примеров весьма долговечных и устойчивых империй, сочетавших бедность и хозяйственную отсталость с известной политической прочностью и военной мощью.

Такой была Персидская держава, нависавшая в течение двух веков (до похода Александра Македонского) с востока над культурной и процветающей Элладой. Бедность и бесправие народов, живших в XVII–XVIII веках на землях, подвластных испанской короне, были, по свидетельству многих историков, неописуемы. И тем не менее, за счет огромных людских и материальных ресурсов, Испания оставалась серьезным соперником англичан, французов, голландцев. Так же и Турция при всей своей хозяйственной отсталости на протяжении долгого времени заставляла считаться с собой все европейские государства, а многие более развитые народы (сербы, греки, хорваты, венгры) вынуждены были жить под ее непосредственным господством.

Если же обратиться к нашим дням, то мы увидим, что слишком много стран отстает по эффективности производства даже от уровня родины социализма. В Китае, Индии, Афганистане, Индонезии, Эфиопии, Египте, Анголе, Гаити и им подобных люди живут явно беднее, чем у нас. А тем не менее политическое состояние этих государств тоже достаточно стабильно и историческая живучесть их не подлежит сомнению.

Из всего этого следует сделать очень важный вывод о том, что бедность наций отнюдь не всегда приводит к заметному ослаблению их политической и военной жизнеспособности. Если размеры государства и численность населения достаточно велики, то жестко централизованная тоталитарная власть всегда сумеет извлечь из народа нужный ей избыток труда и использовать его для своих нужд. Богатство и процветание в соединении со свободой, порождая неравенство и социальные смуты, гораздо скорее могут привести страну на грань политической катастрофы — и этому мы тоже знаем множество исторических примеров.

Высокая башня упадет под напором ветра скорее, чем приплюснутый к земле барак. Панцирные организмы — крабы, молюски, черепахи — при всей своей медлительности и неповоротливости могут пережить многие опасные ситуации, которые для более подвижных, но и более уязвимых животных с гибкой скелетной основой окажутся роковыми.

Поэтому вопрос «возможно ли это?» не должен долго занимать нас. Ответ на него слишком ясен: «Да, возможно. В прошлом, настоящем и будущем. Было, есть и будет».

Гораздо интереснее рассмотреть другой вопрос: что можно сделать, чтобы вырваться из тисков описанной бедности?

Что предлагают лояльные

В апреле 1965 года член-корреспондент Академии наук СССР А. Г. Аганбегян дал интервью для журнала «Знание — сила». В нем было сказано, что «за последние 6 лет темпы развития нашей экономики снизились в 3 раза». Что реальные доходы на душу населения не превышают 40–50 рублей. Что на ремонте машин у нас используется больше рабочих, чем на производстве. Что половина заготавливаемого леса погибает. Что в средних и малых городах 25–30 % трудоспособного населения не может найти работу. Что мы несем непосильные расходы на оборону: из 100 человек работающих 30–40 заняты в военной промышленности. Что хозяйственно-экономическая информация у нас практически отсутствует, а цифры, публикуемые ЦСУ, — дутые. И еще много других малоприятных сведений сообщалось в этом дерзком интервью.

В те месяцы, непосредственно после снятия Хрущева, даже такая отчаянная смелость не вызывала серьезных нареканий. Все, что разоблачало ошибки и промахи прежнего руководства, служило оправданием произведенного переворота и помогало готовить экономическую реформу. Поэтому, хотя интервью на страницах журнала все же не появилось, а вышло только в Самиздате, Аганбегян не был наказан и остался директором Института экономики в Новосибирске.

И вот теперь, 12 лет спустя, его голос снова уверенно звучит в хоре тех, кто призывает к реформам. Он уже академик, он высказывается несколько сдержаннее, но по-прежнему не прочь привести два-три убийственных факта из нашей хозяйственной жизни. «Алтайский завод тракторного электрооборудования перешел на выпуск электрогенераторов, которые легче предыдущей модели на 25 % и на 13 % дешевле. При этом объем производства, исчисляемый в рублях, оказался ниже прошлогоднего на 9,5 миллионов рублей, и инженерно-технические работники завода лишились значительной части премии» (ЛГ 4.5.77). «Использование новой сеялки Новосибирского завода «Сибсельмаш» дало народному хозяйству экономический эффект в 10,5 млн. рублей, а завод понес при этом 10 млн. рублей убытка» (там же).

Академик Аганбегян в довольно резких тонах говорит о парадоксах нашего планирования, призывает к переходу на систему «качественно иных показателей, в основе которых должна лежать оценка по конечному продукту». Но как же его оценить, этот конечный продукт? И кто будет оценивать? Об этом не говорится ни слова.

«План должен быть подкреплен стимулирующей системой экономических рычагов таким образом, чтобы выгодное государству всегда было выгодно и любому предприятию, и каждому работнику».

Поистине, глубокая мысль. Но почему же система этих рычагов никак не налаживается?

«Нужно глубоко продумать основы социально-экономических экспериментов — организационные, экономические, научные, юридические» (там же).

Но, уважаемый академик, — если вы с целым научно-исследовательским институтом ничего путного не сумели придумать за 12 лет, не значит ли это, что условия задачи исключают возможность ее решения? Что вам платят весьма солидные оклады лишь за то, чтобы вы тихо возились с сей новой квадратурой круга и прикрывали своим престижем и наукообразными рассуждениями самые главные язвы нашей многострадальной экономики?

Никто, конечно, не станет утверждать, будто ученые экономисты вообще ничего не предлагают и даром едят свой хлеб. Нет, позитивные экономические идеи изливаются с газетных и журнальных страниц потоком. Ни одна критическая статья не может появиться в печати, если она ограничится лишь голой констатацией факта, если не предложит в заключительной части тех или иных путей преодоления описанных недостатков. Не иметь положительных идей ученым экономистам просто запрещается. И, подчиняясь этому цензурному требованию, они пытаются уверить своих читателей, что стоит только по-новому скомбинировать ведущие показатели, и наша хозяйственная жизнь покатится, как по маслу, и приведет нас, наконец, к полному процветанию.

«Я убежден, что деятельность предприятий следует оценивать прежде всего по темпам роста, сравнивая показатели работы с предыдущим годом», — пишет один кандидат экономических наук из Москвы (ЛГ 16.2.77).

«Думаю, что зеркалом достижений можно считать показатель фондоотдачи», — заявляет директор Днепропетровского машиностроительного завода (ЛГ 18.5.77).

«Вполне реально было бы возвести в ранг определяющих такие показатели, как рост выпуска продукции высшей категории и дефицитной продукции первой категории качества», — утверждает старший научный сотрудник Института государства и права АН СССР (ЛГ 4.2.76).

«Есть старый проверенный жизнью показатель, — уверяет членкор П. Бунич. — Чистая прибыль. Иными словами, прибыль, оставшаяся после того, как предприятие полностью рассчитается с государством за фонды, уплатит проценты за кредиты, внесет рентные и некоторые другие платежи» (ЛГ 3.8.77).

Доктор философских наук Н. Аитов считает, что фонды, отпускаемые предприятиям на соцкультбыт, то есть на жилищное строительство, ясли, детские сады, клубы и прочее, должны быть переданы горисполкомам — только тогда удастся покончить с текучкой (ЛГ № 34, 76).

А доктор экономических наук Д. Валовой, произведший сенсацию своими беспощадными разоблачениями в «Правде» (10–12 ноября, 1977), вынужден был закончить статью предложением новой панацеи — оценивать результаты работы предприятий не в рублях и тоннах, а в нормочасах и норморублях.

Один скептически настроенный работник Министерства электротехнической промышленности замечает, что рано или поздно заводы научаются «изготавливать» любой показатель. Но даже он в полушутливой форме что-то предлагает. А именно — чтобы предприятиям по сумме достижений ставилась комплексная оценка, как конькобежцам-фигуристам (ЛГ 18.5.77).

Итак, мы видим, что предложений сыпется много, но все авторы их строго придерживаются требований, выдвинутых богатой «государственной бабушкой», ежемесячно снабжающей их нормальными карманными рублями: «да» и «нет» не говорить, черное и белое не называть, планово-социалистическую систему прославлять, страшное слово рынок не произносить. Причем игра эта стала настолько усложненной и увлекательной, что многие серьезные люди с жаром кидаются в нее, критикуют чужие предложения, отстаивают свои и в пылу полемики очень быстро упускают из виду конечное бесплодие и бессмысленность всей этой экономической схоластики.

Вопрос «есть ли выход?» для них вообще перестает существовать. Они отвечают на другой вопрос: «Как нам поскорее войти в ослепительное будущее, которого нам, согласно передовому учению, все равно миновать не удастся?»

Те же, кому пустота «Гайд-парковских» споров стала очевидна, оборачивают мысленный взор к людям, порвавшим свою зависимость от «государственной бабушки», позволившим себе роскошь свободного политического мышления — к диссидентам.

Что предлагают диссиденты

К середине 70-х годов политическая оппозиция в Советском Союзе с достаточной отчетливостью разделилась на три основных направления.

За первым из них утвердилось название неортодоксального марксизма. Сюда входят люди, верящие в «социализм с человеческим лицом», живущие идеалами Пражской весны, надеющиеся на еврокоммунизм и продолжающие утверждать, что замысел Маркса был абсолютно верным, но до сих пор не нашел правильного воплощения. Самые заметные фигуры этого движения — братья Рой и Жорес Медведевы, математик Леонид Плющ, и отошедший от активной деятельности после возвращения из лагеря Валерий Ронкин. И хотя это движение до сих пор не заявило о себе достаточно громким манифестом, влияние его шире, чем может показаться на первый взгляд. Ведь все преподаватели общественных наук в Союзе, все газетчики, пропагандисты, экономисты, литературоведы, историки и философы должны постоянно клясться именем Маркса, а такое бытие, естественно, определяет их послушное сознание. Им начинает хотеться верить в то, что они вынуждены повторять каждый день, и они с благодарностью тянутся к тем, кто в них эту веру укрепляет, да еще с искренней убежденностью, да еще идя на нешуточный риск.

Второе направление можно назвать либерально-демократическим. Его бесспорный лидер — академик А. Д. Сахаров. Организация «Международная амнистия», Комитет по наблюдению за выполнением Хельсинкских соглашений, «Хроника текущих событии» и многие другие ответвления борьбы за права человека — все это бесспорно тяготеет сюда же.

В 1976 году на Западе вышел сборник «Самосознание», собравший под своей обложкой многих видных авторов-демократов: Валентина Турчина, Юрия Орлова, Павла Литвинова, Льва Копелева, Григория Померанца, Евгения Барабанова, Бориса Шрагина. Наибольшую поддержку это направление находит в кругах технической и художественной интеллигенции. Ввиду своей интернациональности оно притягивает к себе многих борцов за права малых народов, благодаря высокому культурному уровню и способности к ясному выражению мыслей — широкое внимание и участие мировой общественности. Именно на него сейчас обрушены самые тяжелые удары властей, его участники подвергаются наиболее жестоким преследованиям и постоянной травле.

Наконец, третье направление можно было бы охарактеризовать как традиционалистское или корнеискательское. Оно уверенно приняло для себя в качестве идеологической основы учение русской Православной Церкви, сгруппировалось вокруг могучей фигуры Солженицына и в 1974 году выпустило нечто вроде программного документа — сборник «Из-под глыб», включавший, кроме статей самого Солженицына, работы Игоря Шафаревича, Вадима Борисова, Мелика Агурского и некоторых других.

Для полноты картины следует упомянуть и тех, кого принято называть славянофилами. Однако о них трудно говорить как об едином направлении. Сближение между ними происходит в значительной мере на эмоциональной основе. Их роднит тоска по разрушенной русской культуре, по ушедшему в прошлое религиозному укладу жизни, по насильственно прерванной национальной традиции, а чувства эти такие естественные и широко распространенные, что могут сплотить на некоторое время людей самых различных взглядов. К славянофилам относят и издателя самиздатского журнала «Вече» В. Осипова, и теоретика литературы Петра Палиевского, и качающегося то вправо, то влево художника Илью Глазунова, и лидеров подпольной партии ВСХСОН (процесс в Ленинграде, 1967 год).

И вот при всем этом многообразии и обилии вырвавшихся из-под власти официальной догмы идей мы едва ли найдем в потоке диссидентской литературы две-три работы, посвященных собственно хозяйственно-экономическим вопросам. Уничтожающей критике подвергаются все формы беззакония и произвола, цензурный гнет, подавление религиозной жизни, внешнеполитическая агрессивность, использование психушек против инакомыслящих. Но вопрос о формах организации хозяйственно-производственной жизни народа почти всегда остается в стороне. Если его и касаются, то лишь бегло, мельком, словно чувствуя в нем какую-то опасность.

Из всех известных мне авторов один К. Буржуадемов последовательно призывает к возрождению рыночного регулирования или, по меньшей мере, к нэпу. Остальные обходят проблему стороной, а если начинают обсуждать, то очень быстро впадают в противоречие с собственными тезисами.

Возьмем, к примеру, работу Юрия Орлова в сборнике «Самосознание». Называется она «Возможен ли социализм не тоталитарного типа?» На 23-х страницах автор умно и красноречиво обсуждает различные аспекты нынешнего положения дел и только три последние страницы посвящает «поискам выхода».

«Помимо этической программы, — пишет Ю. Орлов, — мы должны предложить людям также социально-экономическую программу. Следует учитывать растущее отвращение к частной собственности, придав ему конструктивные формы». Эти конструктивные формы, по мнению автора, должны состоять в передаче управления производственными подразделениями не собственникам, а специалистам, чей оклад зависел бы от прибыли, получаемой предприятием. «При этом имеется в виду, что определенная часть экономики в известных отраслях будет управляться по-прежнему непосредственно государством».

Естественно тут же возникают десятки вопросов: а кто же будет назначать и смещать специалистов, возглавляющих предприятия негосударственного сектора? Собрание самих работников? Посторонняя организация? Их оклад будет зависеть от прибыли — значит, мыслится рынок? Но кому же отдадут роли покупателей и продавцов на этом диковинном социалистическом рынке? Или это будет рынок без каких бы то ни было собственников? Почему бы тогда не называть его по-прежнему — Госснаб, Госплан? И так до бесконечности.

Возможно, в короткой статье автор просто не имел возможности представить свою программу во всех деталях. Но дело не в этом. Главная опасность состоит в том, что даже такой талантливый человек и беспристрастный мыслитель готов принять как данность уничтожение распорядителя-собственника. То есть он вроде бы и не против мелкой частной собственности — «должны быть сняты всякие ограничения на частную собственность обычного типа», — но с одной убийственной оговоркой — «если ее хозяин не эксплуатирует наемных работников».

Горько видеть, что и для искреннего поборника гражданских свобод жупел эксплуатации оказывается непреодолимым препятствием. Свободный предприниматель видится ему не избавителем от государственной монополии на распределение рабочих мест, не работодателем, способным предоставить средства к существованию человеку, преследуемому государством, а все тем же страшным «буржуином» с оскаленными клыками, огромным животом и пушками за спиной, которого он с детства привык видеть на плакатах, карикатурах и книжных картинках.

А между тем ключевой момент борьбы за гражданские права лежит именно здесь. По сути дела репрессивный аппарат вполне мог бы обойтись уже без тюрем, психушек, лагерей, ссылок. Он продолжает пользоваться всем этим отчасти по привычке, отчасти из трусости. Реальной нужды в таком открытом зверстве больше нет. Когда государство является единственным работодателем, оно может просто в любой момент лишить неугодного, нелояльного к нему человека работы, а следовательно, средств к существованию, и тут уж никакая международная общественность не сможет вступиться.

— Помилуйте, — скажут зарубежным заступникам наши ТАССы и АПНы, — может быть, в ваших странах берут на государственную службу коммунистов или других открытых противников режима?

— Но у нас они могут зарабатывать на жизнь, работая в частных фирмах и конторах!

— А у нас, как вам известно, частных фирм нет, у нас все государственное. Или вы хотите, чтобы мы специально для своих противников, для этих отщепенцев, создали частный сектор?

Даже до революции в духовных исканиях русского общества идея собственности не занимала слишком почетного места. В отличие от Запада, на собственность никогда не смотрели как на гарантию личной свободы. Государственный произвол слишком часто обрушивался на человека как на такового, не покушаясь на его имущество, оставляя его на поддержание жизни семьи и потомства. Людям как бы ив голову не приходило, что уровень бесправия может быть доведен до еще более жестоких степеней. Теперь же, после 60-ти лет последовательного и кровавого искоренения этой последней реальной гарантии личной свободы, прибежища, в котором человек мог бы укрыться от государственной машины, в сознании даже самых смелых мыслителей само понятие приобрело характер чего-то отталкивающе-запретного.

Сработал тот же механизм обратной логики, которым воздействовала на людскую массу средневековая инквизиция:

— То, за что сжигают живьем, не может не быть страшной ересью, — убеждал себя житель средневековой Европы.

— То, за что уничтожали с такой безжалостностью, — своя фабрика, своя мельница, свой участок земли, — убеждает себя житель современного социалистического государства, — не может не быть орудием нового дьявола, имя которому — эксплуатация.

И так же, как древние еретики не смели отрицать существования дьявола, так и нынешние диссиденты, в большинстве своем, не смеют усомниться в первородном грехе эксплуатации.

Софизмы Маркса, утверждавшего, что частный предприниматель никакой полезной обществу работы не производит, что вся его неутомимая энергия, направленная к максимально эффективной организации производства, к изысканию новых средств и новых методов, к внедрению изобретений и открытий, к наилучшему удовлетворению спроса, — презренно-корыстная суета, без которой общество вполне может обойтись, что частный владелец может быть без ущерба выброшен и заменен государственным служащим, — вся эта и прочая беспардонная демагогия продолжает действовать даже на серьезных и безусловно честных в мышлении людей. Поэтому, обращаясь к государственно-партийному аппарату, они говорят по сути дела следующее:

— Мы требуем расширения личных прав и свобод в нашем отечестве, но не требуем доли в управлении хозяйственно-производственным комплексом, ибо не знаем, как им управлять без вашей помощи, без созданной вами машины.

А будучи людьми умными и аналитичными, они, конечно, чувствуют внутреннюю противоречивость своей позиции и поэтому чаще всего просто уклоняются от обсуждения проблемы управления производством в условиях развитого индустриального общества.

О чем толкуют вольные прожектеры

Итак, мы видим, что критический анализ, с какой бы стороны ни подходил к феномену социалистического общества, до сердцевины добраться оказывается не в силах.

Лояльные критики, пытающиеся ограничиться обсуждением чисто хозяйственных проблем, рано или поздно поднимают вопрос о расширении прав, инициативы и ответственности предприятий. Но подобное расширение может произойти только за счет урезания прав партийного аппарата, и как только эта простая истина выныривает из-под словесной пены, лояльные испуганно умолкают.

С другой стороны, критики оппозиционные не боятся честить партаппарат и всю бюрократическую систему на чем свет стоит, но когда доходят до хозяйственных вопросов, вынуждены молчаливо признать, что не видят удовлетворительной замены сложившемуся механизму управления.

И те, и другие останавливаются в смущении, обнаружив, что хозяйственно-промышленная структура в советском обществе неразрывно переплелась и срослась со структурой партийно-бюрократического аппарата. Стоит коснуться одного, и немедленно чувствуешь, что задеваешь уже и другое.

В этом и состоит опасная необратимость социалистических преобразований.

В 1918 году в стихотворении «Сумерки свободы» Мандельштам писал: «Ну что ж, попробуем. Огромный, неуклюжий, скрипучий поворот руля…» Но оказалось, что никакой народ не может «попробовать» пожить при социалистических порядках с тем, чтобы потом от них отказаться.

Планово-социалистическая система спешит вытеснить и уничтожить все другие способы управления хозяйством, спешит сделаться незаменимой. Аресты и высылка так называемых эксплуататоров, тотальная национализация, создание прочной чиновничьей иерархии, обрыв внутренних и внешних рыночных связей, подавление всех вспомогательных финансовых и юридических учреждений, без которых не может существовать свободное предпринимательство, постепенно вырабатывает в сознании людей представление о безнадежной бесповоротности происходящих перемен. Недаром же тоталитарные режимы других мастей время от времени оказываются свергнуты поднявшей голову демократией, а тоталитаризм коммунистический до сих пор нигде еще опрокинут не был.

И тем не менее надежда на лучшее так живуча в человеческих сердцах, что люди способны лелеять ее вопреки всем выводам логики и исторической очевидности. Неистребимое племя прожектеров продолжает надеяться на прогресс, вчитывается в газетные строки, ожидая со дня на день прочесть сообщение о тех или иных реформах, выдвигает собственные схемы, предлагает их на обсуждение друзьям, даже посылает в ЦК и Верховный совет.

— Совершенно ясно, — говорят одни, — что мы должны воспользоваться опытом Югославии, расширить сферу корпоративной социалистической собственности, сферу самоуправления. Мы должны открыть этим коллективным собственникам выход на внутренний и внешний рынок, дать возможность каждому члену коллектива участвовать в прибылях. Только тогда, не подвергая риску сложившуюся однопартийную систему и централизованное управление политической и социальной жизнью, мы сможем резко увеличить эффективность производства. Ведь экономические успехи Югославии очевидны. Она — единственная социалистическая страна, имеющая конвертируемую валюту, единственная, которой не надо удерживать своих граждан внутри границ при помощи колючей проволоки и минных полей.

— Плохо вы знаете состояние Югославии, — отвечают им скептики. — За свои игры с рынком она расплачивается опасной неравномерностью уровня благосостояния. Культурный и промышленно развитый Север — Хорватия, Босния, Сербия — постоянно переигрывает отсталый аграрный Юг — Черногорию, Метохию, Македонию, — и оттягивает на себя значительную часть национального продукта. Центральная власть, пытаясь компенсировать эту неравномерность, постоянно субсидирует Юг за счет Севера, но неравенство все равно остается, и в результате как те, так и другие чувствуют себя ограбляемыми. Национальная вражда накипает в этой стране, как гнойный нарыв, и что в ней произойдет после смерти Тито, трудно предсказать.

— Зато легко предвидеть (заговорили суперскептики), что в нашей огромной державе корпоративно-рыночное хозяйство привело бы к еще более стремительному перекосу всего экономического корабля. Прибалтика и Закарпатье начали бы богатеть, Средняя Азия — нищать, на Кавказе корпорации приобрели бы мафианский характер. Вдобавок к экономической неэффективности вы получили бы спонтанные волны насилий. Миграция населения из нищающих районов в богатеющие достигла бы таких угрожающих размеров, что центральная власть вынуждена была бы вообще запретить всякие переезды. Национальная рознь дошла бы до той черты, за которой взрыв станет неминуем.

— И прекрасно! (Это крайний радикал.) Так как для рыночной системы регулирования в индустриальную эпоху нужна высокая культура народа, то пусть народы, этой культурой обладающие, и воспользуются ее преимуществами. Ведь для них социализм — тяжкое бремя, в то время как для отсталых народов социализм — спасение и благо, единственный возможный путь для перехода в индустриальное состояние. Поэтому пусть себе огромная империя распадется и пусть каждый народ несет свою судьбу.

— Да, да, да. (Еще один.) Разве справедливо, что бы чехи, венгры, литовцы, латыши, эстонцы были загнаны в такие же тесные рамки социальных и экономических несвобод, как мордва, казахи, узбеки, татары, якуты? Народы европейской культуры могли бы сохранить свое государственное и национальное единство на гораздо более свободной основе. Не исключено, что и русский народ, сбросив с себя изнурительные обязанности по поддержанию целостности империи, смог бы ступить на путь исторического обновления.

— Конечно, имперские порядки тяжелее всего давят на плечи наиболее развитых народов. (Пацифист.) Мы смотрим на них с сочувствием, возмущаемся несправедливостью и склонны закрыть глаза на одно важное благо, которое всегда вместе с гнетом несет с собою империя: мир. Мир царил на огромной территории Римской империи, под скипетром турецких султанов, русских царей. Стоило же малым народам обрести независимость, и они тут же превращались в каких-то неуемных агрессоров. Вспомните, как сцепились между собой вырвавшиеся из-под власти турок славяне Балканского полуострова. Что началось на Ближнем Востоке после ухода оттуда англичан. Как разгораются военные конфликты в деколонизованной Африке.

— А у нас будет и того хуже. (Мрачный пророк.) Не нужно быть гением политического предвиденья, чтобы предсказать: если бы республикам Советского Союза действительно было предоставлено право на самоопределение, очень скоро в Средней Азии, на Кавказе, на Карпатах, на Украине заполыхали бы пожары самых кровавых и беспощадных войн. Что же касается внутренней политики, то, может быть, только прибалтийские народы сумели бы установить у себя демократию. Остальные бы вскоре оказались под властью таких свирепых диктатур, что нынешнее правление Москвы начало бы им казаться ушедшим раем законности и правопорядка.

— Слушайте, а не вернуться ли нам к нэпу? (Мечтатель,) Он уже один раз спас нас от разрухи — может, спасет и сейчас? Тяжелая промышленность у нас создана, государственный аппарат отлажен, бояться классовых врагов больше не нужно. Ну, позлорадствуют немного наши идеологические противники, ну, подпустят пару шпилек. Как-нибудь переживем. Зато выгод-то сколько! Все бы обслуживание, всю бы мелкую торговлишку, общественное питание — отдать бы все это частнику. А жилищное строительство — целиком через кооперативы. Как бы люди тогда вздохнули, насколько меньше стало бы жалоб, ворчанья, пьянства. Государственное планирование занималось бы только крупными вещами, не отвлекалось на мелочи, как теперь. Улучшится быт — и текучка станет меньше, и работать будут охотнее, и азарт появится подзаработать, потому что будет, на что деньги истратить. А то, рассказывают, в Туле до того дошло, что рабочие придумали «тульскую забастовку» — отказались зарплату получить. «Все равно, говорят, в магазинах купить нечего. Не будем ваших денег брать». Большой переполох был.

— Эва, чего вспомнили — нэп! (Снова скептик.) Вы думаете, это так просто? Объявил, и завтра же он начнется? В 1920 году в стране еще оставалось достаточно людей, которые знали, что такое кредитование, процент, сроки платежей, умели управляться со всеми хитросплетениями рыночных отношений, вести правильный учет, заключать сделки, соблюдать их условия, быстро реагировать на изменение конъюнктуры и т. п. Ну, а теперь? Те, кто называет себя дельцами, воображают порой, что дай им волю, они бы развернулись. Они не понимают, что грабить государство и играть на дефиците — это одно, а проявлять энергию, знания и находчивость в мире свободного предпринимательства — это совсем другое.

— Да не в том даже дело (снова суперскептик), что сектор мелкой частной собственности был бы у нас хилым и недоразвитым из-за отсутствия подготовленных дельцов. Главное, что партаппарат никогда не согласится на его создание. Во-первых, это будет все-таки слой материально независимых от государства людей — то, что руководству больше всего ненавистно. Во-вторых, за счет своего относительного богатства они смогут легко влиять на нестойкий перед коррупцией аппарат местной власти. В-третьих, вообще нельзя давать людям работать на удовлетворение нужд друг друга, потому что кто же тогда будет трудиться на военных заводах?

— И вообще, все ваши поиски увеличения эффективности производства при сохранении тоталитарной централизованной власти, представляются мне нелепостью. (Снова радикал.) Партийная иерархия никогда не сможет примириться с тем, чтобы на руководящие посты людей выдвигала не она, а какая-то абстрактная Эффективность, Рентабельность. Но если даже и научится, если сумеет поднять уровень производительности, мы с вами от этого ничего не выиграем. Ибо все добавочные средства, которые власть сможет выжать из народного груда, немедленно пойдут на наращивание военного потенциала, на рассылку новых партий оружия в районы военных конфликтов, на удлинение щупальцев коммунистического спрута.

Разве нет ничего хорошего?

Когда безнадежность всех этих словопрений по кругу вгоняет в полную меланхолию, начинаешь спрашивать себя: ну, а в конце-то концов, что такого страшного в бедности? Да и можно ли называть бедностью нынешний уровень жизни?

У людей есть еда, одежда, крыша над головой.

Под потолком горят электрические лампы, в водопроводе журчит вода, батареи пышут теплом, со стены поет радио, в углу по голубому экрану скользят фигуристы, прыгают гимнасты, танцуют свой изящный танец маленькие лебеди.

По улицам городов исправно катят автобусы и трамваи, развозят народ на работу, с работы, в кино, на стадионы, в гости к родным и друзьям.

Вырастают кварталы новых домов, и новоселы спешат обсадить их кустами и деревьями, украсить занавесками окна, развести цветы на балконах.

Сияют неоновым светом витрины магазинов. Пусть там нет многого, что хотелось бы вам иметь, но самое необходимое для жизни есть в достаточном количестве, а разве это не главное?

Открыты двери библиотек и музеев, школ и институтов, за окнами детских садов веселые дети возятся с яркими игрушками.

Точно по расписанию отходят от перронов поезда, реактивные лайнеры поднимаются в воздух, переносят пассажиров за тысячи километров.

Дымят трубы электростанций, нефтяные скважины выдают нефть, вода заполняет оросительные каналы, суда плывут по морям и рекам.

А разве сама по себе возможность безответственно относиться к своей работе не является для многих бесценным благом? Разве отсутствие тревоги за завтрашний день — пустяк? А отсутствие открытого, режущего глаз неравенства?

То неравенство, которое существует в социалистическом обществе, скрывает себя так тщательно и умело, что обыватель может почти и не заметить его. Закрытые распределители, закрытые столовые, закрытые сертификатные магазины, закрытые санатории, закрытые поликлиники и больницы, закрытые дачные поселки — обо всем этом можно только догадываться по обрывкам информации, по слухам, по анекдотам, по случающимся курьезам. (Вот один: неопытный гость попадает на молодежную вечеринку в дом высокопоставленного лица, приносит торт, потом случайно слышит, как хозяйка велит домработнице выбросить торт в мусоропровод. «Извините, — говорит она смущенно, заметив его изумленный взгляд, — но мы не едим ничего, что из города».)

Если же неравенство вдруг приоткроется, всегда остается утешение, что закреплено оно за служебным положением, а не лично за человеком. Недаром же рассказывали, что о падении Хрущева его семья узнала прежде всего потому, что пришли увести с дачи двух коров, специально прикрепленных к ней для снабжения вождя молочными продуктами.

Низкое качество товаров, конечно, тяготит нас и изматывает. Но очень многие люди сумели сделать из погони за дефицитом увлекательнейшее занятие. Для таких больше не существует проблемы скуки, пустоты — жизнь обрела смысл, наполнилась азартной борьбой за маленькие, но радующие сердце улучшения.

Произвол властей часто вызывает справедливое негодование. Но мало кто помнит, что такое произвол и бесчинства толпы, вырвавшейся из-под контроля, на что способна людская масса со столь низким уровнем правосознания как в России. Многое ли изменилось с тех пор, как Гершензон написал в 1907 году, что «мы должны быть еще благодарны этой власти за то, что она своими штыками и нагайками охраняет нас от слепой ярости народа»?

Тягостный груз бесконечных «нельзя» не спасает ли нас от бомб, поджогов, похищений, уличной стрельбы?

Да, деспотизм гнетет, но одновременно и защищает. Армянское меньшинство в Турции часто страдало от погромов и до революции 1908 года. Но только после ослабления абсолютизма султанов могла случится страшная резня 1915 года, в которой погибло от 1,5 до 2 миллионов армян. Кто может предсказать, чем обернулась бы либерализация Москвы для поляков Литвы, евреев Украины, армян Грузии, корейцев Дальнего Востока?

Но главное, снова и снова: нет войны.

На огромной территории от Эльбы и Дуная до Аракса и Амура вот уже 33-й год царит почти не нарушаемый мир. А тот, кто знает нравы населяющих эти земли народов и их давнишнюю рознь, не может не смотреть на столь длительное сохранение мира между ними как на истинное чудо, за которое можно много простить кремлевским правителям.

Чем мы живы

Скептики склонны утверждать, что нынешнее относительное благополучие не стабильно, что экономика родины социализма год от года сползает к пропасти, что развал системы неминуемо приближается. И хотя все содержание данной книги казалось бы подтверждает их тезисы, есть один весьма важный фактор, который не был здесь достаточно освещен, но которому по силам предотвратить или, по крайней мере, на многие десятилетия отсрочить катастрофу. Фактор этот состоит в том, что вопреки всем экономическим законам, вопреки всеобщей безответственности, уравниловке и приспособленчеству, вопреки бытию, которое должно было бы совсем по другому определять их сознание, открылось целое племя людей, которым просто не нравится плохо работать. Которые органически не могут выполнять порученное им дело небрежно, халтурно, спустя рукава. И хотя число их относительно невелико, рассыпаны они повсюду, на всех уровнях и во всех звеньях производственной структуры, и часто только они и обеспечивают необходимый импульс для движения вперед.

Как лечебный эффект голода состоит в том, что организм начинает искать и находит в себе неиспользованные запасы сил, так и общее истощение общественного организма при полном торжестве планово-социалистической системы вызывает вдруг к жизни незаметную ранее породу людей, которые трудятся на совесть, независимо от того, платят им по совести или открыто грабят.

Каждый, наверно, встречал в своей жизни таких чудаков. Много раз попадались они и мне.

Тот токарь с Невского завода, который, посмеиваясь, брал на себя половину нормы приятеля, когда тому случалось явиться после сильного похмелья или вдруг посреди рабочего дня вдруг увлечься вытачиванием из дерева очередной фигурной тросточки (он называл их «колотушка для жены»).

Та чертежница из НИИ, которая изводила инженеров лаборатории ежедневными требованиями работы, — ей, видите ли, стыдно было сидеть без дела.

Тот грузин Жора, работавший раздатчиком в столовой в Гагре, — он и после 12-часового рабочего дня все так же играючи наполнял тарелки, умел рассмешить очередь, снять напряженную озлобленность с лиц отдыхающих, погасить закипавшую склоку.

Тот плотник Юра, который без суеты, без хамства, без надрыва построил с нами, с горстью необученных студентов, силосную яму на 600 кубометров и получил потом при расчете почти столько же, сколько его напарник, прогулявший чуть ли не весь месяц.

И кто-то ведь сделал те несколько вещей, которые служили мне долго и исправно: фотоаппарат «Любитель» (25 лет), ручные часы «Победа» (19 лет), холодильник «Ленинград-2» (17 лет).

Трудно себе представить, до каких размеров может доходить несправедливость в оплате труда таких людей. «Свой миллион тонн угля бригада Акимова добывала руками 47 человек с помощью одного комбайна ГШ-68. На соседней 7-й Великомостовской шахте (Львовская область) бригада Кулебы достигла миллионного рубежа, имея 2 таких же комбайна на 87 человек. Но зарплата у шахтеров была не хуже. Выходит, что, нарубив одну тонну угля, рабочий в бригаде Акимова получал 44 копейки, а у Кулебы — 85 копеек» (Изв. 3.1.78).

И это происходит не первый год. Почему же они не разбегаются от Акимова, эти 47 человек? Почему не переходят на соседние шахты, где те же деньги можно заработать с меньшим напряжением? Привыкли, прижились, близко от дома? Или администрация поддерживает их рвение какими-нибудь неденежными льготами, о которых газета не пишет. Или, действительно, подобрались такие, которых спорый труд радует, а вялый, расхлябанный — тяготит?

Среди работающих головой феномен бескорыстной самоотдачи проявляется еще чаще и нагляднее. Обращаясь в соседний цех, отдел или на другое предприятие, опытный производственник первым делом попытается выяснить: к кому там идти? То есть кто из тамошних работников не станет темнить, увиливать, морочить голову, водить за нос?

Как правило, эти люди всегда известны. Редко они занимают начальственный пост, что-то мешает им подниматься очень высоко. Когда вам говорят «идите к такому-то», это значит — вот тот порядочный, разумный и деятельный человек, который без всякой мзды просто так, ради одной пользы дела посодействует вам по мере своих сил. А иногда скажут: «Шестой отдел? Ну, там все равно, к кому обращаться. Там никого нет». И все понимают, что это значит — «никого нет». Нет ни одного по-настоящему надежного человека.

Конечно, на плечи надежных ложится вдвое больше работы. В конструкторских бюро талантливые инженеры должны проверять и вытягивать проекты бездарных. В отделах снабжения и сбыта оборотистые и деловые должны управляться не только со своими делами, но еще и вертеться за ленивых и туповатых. Настоящий ученый, столкнувшись с интересной проблемой, может потратить на нее многие годы, в то время как рядом его практичные коллеги будут без труда выпекать легковесные и никому не нужные диссертации. В больницах главный хирург всегда знает, кого из подчиненных использовать только на удалении аппендиксов, на вскрытии чирьев, а кому можно доверить серьезные операции. В экстренных случаях именно такого врача сорвут ночью с постели. На производстве при угрозе аварии машину пошлют за самым толковым и ответственным инженером. К обязательному и отзывчивому начальнику цеха будут обращаться в десять раз чаще, чем к небрежному и равнодушному.

Как это ни странно, именно надежные, ответственные и обязательные довольно часто попадают под колеса контрольно-карающей машины. Видя, как их коллегам сходят с рук всевозможные махинации, совершаемые в корыстных целях, они начинают воображать, что безнаказанность распространяется на всех, и при случае идут на те или иные нарушения ради пользы дела. Председатель колхоза купит у жуликов трубы для коровника, чтобы спасти поголовье от надвигающейся зимы (ЛГ 17.7.74). Директор проведет порученную ему реконструкцию фабрики, нанимая людей на сдельную работу с отклонением от финансовых правил (Изв, 17.5.77). Делая это без всякой личной заинтересованности, они не чувствуют за собой вины и не очень даже таятся. Ведь все так поступают!

Все да не все. Потом, когда на предприятие явится ОБХСС или народный контроль, выяснится, что у настоящих жуликов все шито-крыто, что у них есть мощные заступники, их не ухватишь. Но ведь кого-то надо покарать для острастки! Карают тех, бескорыстных.

Выращивать хлеб, а не «среднюю урожайность зерновых», создавать нужные людям вещи, а не красивые показатели, — на это в наших условиях требуется немалая сила характера. «Я не раз сталкивался с такими ситуациями, — пишет академик Аганбегян, — когда директор сознательно идет на невыгодные для завода перестройки во имя общегосударственной пользы, из побуждений долга и совести» (ЛГ 4.5.77). И раз такие руководители встречаются, мы должны допустить, что и на министерском уровне есть люди, способные оценить их и незаметно защищать от уничтожающего давления системы.

— Постойте, постойте! — воскликнет тут прожектер-идеалист. — По вашему получается, что на всех уровнях и во всех подразделениях бездарные и ленивые живут за счет труда одаренных и энергичных. Что первые, по сути дела, эксплуатируют последних. И что система хозяйственной организации, делающая такую эксплуатацию возможной, удерживается от развала именно неоплаченными и неоцененными усилиями людей, трудящихся на совесть. Но ведь это несправедливо!

А почему, собственно?

Разве нельзя взглянуть на ситуацию по-другому?

Почему должно быть так, что ленивый, вялый, неспособный оказывается обречен всю жизнь жить с сознанием своей второсортности? Ведь энергичным и одаренным, как они сами говорят, качественный и эффективный труд приносит удовлетворение сам по себе. Так неужели им же отдавать и дополнительную оплату, и высокие должности? Не справедливее ли оставить им голое удовлетворение, а несчастным, обделенным судьбой лентяям и бездарям скрасить существование окладами, чинами, уверенностью в завтрашнем дне, утешительным лозунгом, «работа дураков любит»?

Нет, победивший социализм не создал царства материального равенства — только показал, что это невозможно. Зато он все ближе и ближе подходит к достижению гораздо более глубокого, важного и вожделенного для многих уравнивания людей, к уничтожению различий между ними по природной одаренности, по умению реализовать отпущенные им духовные и физические силы. Не это ли небывалое равенство оставалось скрытой, но главной притягательной силой всех социалистических устремлений во все века?

«Кто был ничем, тот станет всем» — это ли не мечта, за которую стоит отдать жизнь?

В зеркале демографии

Не придумано еще единиц для измерения горя и счастья, радости и страдания, тоски и надежды. Если какой-нибудь народ живет, не зная эпидемий, массового голода, террора или взрывов кровавой анархии, мы склонны считать, что этого достаточно, склонны признать условия его существования сносными. Однако есть один косвенный показатель, который проливает некоторый свет, дает хотя бы приблизительный ответ на вопрос «каково живется народу». Показатель этот — изменение численности народонаселения.

Рассмотрим с этой точки зрения историю Российской империи за последние 80 лет.

В качестве материала для анализа у нас есть данные пяти Всероссийских переписей, проведенных за этот период: в 1897, 1926, 1939, 1959, 1970 годах. К сожалению, начавшаяся Первая мировая война помешала провести подробную перепись, намечавшуюся на 1915 год. Удалось осуществить только суммарный подсчет, показавший, что накануне вступления в войну в 1914 империя насчитывала 180,6 миллионов подданных (БСЭ, 3-е издание, том 19, с. 342. То же самое издание в томе 24-2, словно спохватившись, дает на странице 14 для 1913 года численность без Польши и Финляндии — получается гораздо меньше и, с пропагандной точки зрения, красивее).

Итак, в 1897 — 124,6 миллиона, в 1914 — 180,6. Точный подсчет ежегодного прироста в процентах слишком громоздок — ограничимся приближенным. Будем считать, что рост был равномерным (арифметическая прогрессия), то есть каждый год прибавлялось (180,6 — 124,6): (1914–1897) = 56: 17 (лет) = 3,3 млн. человек в год. Отнесем эту величину не к начальной (1897) и не к конечной (1914) численности, а к промежуточной, к 1905 году, когда население должно было дорасти примерно до 152 млн. Таким образом получим, что приблизительная скорость роста населения в царской России составляла в начале нашего века 3,3: 152 x 100 = 2,15 %. (Такую же методику приближенного подсчета я буду применять и в дальнейшем.)

В истории Советской России периоды 1926-39 и 1959-70 протекали без войн и изменения границ. Темпы роста (см. таблицу на с. 340) снизились до 1,15 % и 1,31 %.

Посмотрим теперь, во что обошлась гражданская война и разруха времен военного коммунизма. Отнимем от численности населения 1914 года 28 миллионов человек, которые отойдут потом вместе с соответствующими территориями к Польше (16 млн.), Финляндии (3,34), Эстонии (1,25), Латвии (2,5), Литве (2,24), Румынии (2,2), Турции (0,5). (Данные взяты из энциклопедического словаря Гранат, том 41-1, издание 1929 года, Москва-Ленинград, с. 318). Отнимем также 2,3 млн. человек, погибших на фронтах 1-й мировой (БСЭ, 3-е изд., том 19, с. 342). Получим 150,3 миллиона человек.

Если бы темпы роста населения сохранились на уровне хотя бы 2 %, то каждый год, начиная с 1914, к этим 150 млн. должно было бы прибавляться по 3 млн. (Берем арифметическую прогрессию, которая даст заниженные результаты.) Тогда к 1926 году мы должны были бы иметь на тогдашней территории Союза не 146,6 млн., как показала перепись, а 186 млн. Итого за первые 10 лет советской власти мы потеряли перебитыми, умершими от лишений, погибшими от голода, неродившимися, разбежавшимися, как минимум, 40 миллионов человек.

Посмотрим теперь, что происходило с отдельными народами. Для таблицы я брал данные из следующих источников:

Перепись 1897 г. — Брокгауз и Эфрон, т. 4/д, СПБ, 1907, с. XII.

Перепись 1926 г. «Всесоюзная перепись населения», т. 17, ее. 8-12, Москва 1929.

Перепись 1939 г. БСЭ, 1-е изд. доп. том «СССР», с. 59, изд. 1947 г.

Перепись 1959 г. Подьячих П. Г. «Население СССР», М. 1961, с. 102.

Перепись 1970 г. БСЭ, 3-е изд. т. 24–2, с. 17, М. 1977.

Материалы переписей 1897, 1926, 1959, 1970 годов были тщательно обработаны, опубликованы в многотомных изданиях и серьезных сомнений не вызывают. Подробные данные переписи 1939 года никогда опубликованы не были, а она-то и является ключевой в оценке наших потерь от раскулачивания, голода на Украине в начале 30-х годов, ежовщины-бериевщины.

Мало того.

Подлинная перепись была проведена на 2 года раньше, в январе 1937 года. Но, видимо, результаты ее открыли такую ужасающую картину убыли народа, что постановлением Совнаркома в сентябре 1937 они были объявлены злонамеренно искаженными, недействительными и опубликованию не подлежащими. То есть попросту аннулированными. «Враги народа, — пишет автор тех лет, — орудовавшие в ЦУНХУ и пробравшиеся к руководству переписью 1937 года, приложили руку к тому, чтобы злонамеренно запутать и исказить данные о социальном и профессиональном составе населения, Все это было направлено к тому, чтобы перепись показала преуменьшенное количество населения СССР и искаженные данные о его составе» (В. К. Воблый и П. И. Пустоход «Переписи населения», М.-Л. 1940, сс. 129–130).

Быть может, историки будущего найдут в секретных архивах какие-нибудь недогоревшие останки этой переписи. Быть может, напишут работы, рассматривающие последовавший террор 1937-го как попытку залить новым морем крови преступления предыдущих десяти лет, столь явно обнаженные стопками опросных переписных листов. Нам же пока остаются лишь данные переписи 1939 года — переписи, проведенной людьми, которые знали, что за плохие, то есть «заниженные» результаты — расстреливают.

Но даже и эта заведомо изолганная перепись открывает довольно страшные вещи. Недаром же результаты ее так трудно найти в советских печатных изданиях. Ведь для гладкой подтасовки тоже нужны хорошие специалисты по дезинформации, нужна спокойная рабочая обстановка, как в Министерстве Правды у Орвела, нужно время. Здесь же, видимо, ничего этого не было. Все делалось малоопытными, до смерти перепуганными людьми. Они выдали требовавшуюся от них суммарную цифру, а что делать дальше, не очень представляли. Иначе невозможно объяснить, каким образом в печать попали данные, отразившие трагическую судьбу некоторых народов.

Таблица.

Так, сравнив 1926 и 1939 год, мы увидим, что раскулачивание и последовавший голод обошлись украинцам в 3,2 млн, человек чистых потерь. (Во 2-м изд. БСЭ, т. 50, 1957 г., эта страшная цифра уже исправлена. Украинцам щедрой рукой подброшено на 1939 год 8,6 млн, а заодно добавлено и белорусам 3 млн. Но ведь врать тоже надо умеючи, хоть немного заглядывать вперед, скажем, в год 1959, когда обнаружится при таком счете сильная недостача теперь уже белорусов. Причем вариант простой ошибки — прибавления тех миллионов, которые были отхвачены у Польши в сентябре 1939-го — исключается. Черным по белому написано, что данные относятся к январю.)

Судьба казахов была еще тяжелее. Когда у оседлого крестьянина-земледельца раскулачники отбирают весь урожай, он еще имеет какой-то шанс пережить зиму с помощью дальней родни или за счет тайных запасов и на будущий год снова засеять поле. Когда же продразверстка обрушивается на кочевника и лишает его сразу всего скота, никакого шанса выжить у него не остается. Таким-то образом коллективизация, проводившаяся в Средней Азии с помощью вооруженной силы (так называемые войны с басмачами), привела к уменьшению численности казахов на 870 тысяч человек, то есть к гибели четвертой части народа. (Эта цифра даже во 2-м издании БСЭ оставлена такой же. То ли проглядели, то ли казахов нашим энциклопедистам не жалко.)

Дальше вся картина исчезает в огне войны, Мы захватываем новые территории, немцы оккупируют наши земли, зверствуют, угоняют народ, потом отступают, оставляя после себя пустыню. Люди гибнут миллионами, и потом уже не разобрать, где они погибали за период 1939–1953 гг. — на фронтах ли, под бомбежками, в блокадный голод, в послевоенный голод или просто в лагерях. Большая советская энциклопедия (3-е изд., том 24-2, с. 14) официально заявляет, что число прямых потерь у нас за Вторую мировую превышает 20 миллионов.

Все списано на войну.

Как будто все трагедии военных лет имеют единственного виновника — вторгшегося врага. Как будто бездарное ведение войны такой кровью, с бросанием целых корпусов на бессмысленное истребление — не преступление. Как будто никакой счет не может и не должен быть предъявлен полубезумной власти, уничтожившей 80 % командного состава собственной армии накануне столкновения с агрессором, снабжавшей его сырьем, запрещавшей укреплять пограничные районы, усиливать гарнизоны, продолжавшей кричать из Москвы «не поддаваться на провокации! не стрелять!» даже в ночь на 22 июня 1941 года, когда бомбы уже падали на города, корабли и аэродромы.

Кроме войны, есть еще два фактора, вызывающие убыль народа, в которых верховных правителей обвинять как бы не принято: эмиграция и ассимиляция. Но эмигрировать из мест, где говорят на его родном языке, человек решается лишь в том случае, если у него не осталось никаких надежд на нормальную жизнь на родине. И ассимилироваться, то есть отказаться от своей национальной сущности, он решится лишь тогда, когда бытие его нации окажется очень стесненным. Недаром же за относительно благополучный период 1959-70 годов во всей «братской семье народов» только евреи уменьшились числом.

Зато в течение этого же периода необычайно быстро увеличивается численность народов Средней Азии и, отчасти, Кавказа. Причин тому много: улучшение медицинского обслуживания, снизившее детскую смертность, высокий процент сельского населения (не так давит городская теснота), теплый климат, национальные традиции, не допускающие сдерживать рост семьи, оставляющие его на волю Бога. (В основном — Аллаха.) Сюда же следует отнести и быстрое улучшение жизненного уровня этих народов, которое — да не прогневаются они на меня — происходит оттого, что они обогнали северных «братьев» по уровню коррупции, то есть по скорости отъедания от общегосударственного пирога. Темпы роста народов, населяющих Европейскую часть Союза, остаются крайне медленными, вдвое уступая темпам роста дореволюционного времени. Но особенно грустно и поучительно выглядят три нижних графы таблицы. Для двух культурных народов — латышей и эстонцев — тиски социалистических порядков оказались непосильными, и за 75 лет истории увеличение их численности оказалось равным нулю. Причем это нельзя даже свалить на какие-то их прибалтийские особенности. Ибо тут же рядом этнически близкие к ним финны, трижды (в 1918, 1939 и 1944) отбивавшиеся от восточных «освободителей», терявшие людей и территории, но все же отстоявшие свою землю от социализма, смогли, благодаря этому, за тот же период увеличить свою численность почти вдвое.

Чем платят за выбор

На историческом пути каждого народа бывают подъемы и спуски, бывают ровные участки, свернуть с которых кажется невозможно, но бывают и поворотные точки, развилки, где все висит на волоске, где народ держит судьбу в своих руках, и где в результате противоборства различных внутренних сил совершается выбор, надолго определяющий его дальнейший путь.

В русской истории последний такой поворотный момент выпал на год 1917-й.

В течение девяти месяцев — с февраля по октябрь — народы, населявшие Российскую империю, могли выбирать свободно в широком спектре предлагаемых политических возможностей, а потом еще в течение трех лет отстаивать свой выбор с оружием в руках.

Здесь не место в сотый, в тысячный раз обсуждать совершившийся выбор, вспоминать всю кровь, горе и слезы, которыми он был впоследствии оплачен. Не место так же и гадать, когда такой же поворотный момент возникнет для нас снова. Но если какой-то народ вообще имеет право чему-то учить другие народы, то нечеловеческие страдания, перенесенные русскими за последние 60 лет, дают им безусловное право сказать тем, кто оказался сейчас у такой же развилки: мы знаем, что вас ждет, если вы изберете социализм.

Да, вам удастся покончить с уличными беспорядками, с политическим терроризмом, с утомительной забастовочной борьбой. Ослабнет тревога за завтрашний день, за судьбу своей страны, за судьбы мира, за судьбу своей души и многие другие виды тревоги. Утихнут страдания, причиняемые завистью и открытым неравенством. Преступления, подлости и низости, совершаемые в вашей среде сейчас, не уменьшатся числом, но перестанут выглядеть столь гнусно, ибо будут делаться уже людьми несвободными, а с них спрос невелик. Насилия и злоупотребления властей утратят свою отталкивающую обнаженность, спрячутся под покровом безгласности. Висящие повсюду рекламы товаров заменятся объявлениями с предложением рабочих мест, и мелькающее там и тут слово «требуются» наполнит вас приятным чувством своей нужности обществу, соплеменникам.

Но при всем том, даже если вы каким-то чудом сумеете избежать на пути к социализму страшных и кровавых смут, которых никому еще избежать не удавалось, в конце вас неминуемо ждет бедность.

А бедность — это не только постоянная нехватка тех или иных продуктов, не только низкое качество вещей, хамство обслуживания, вечные очереди, унизительная погоня за дефицитом. Это еще миллионы крупных и мелких трагедий. Родственники, возненавидевшие друг друга из-за того, что десятилетиями пришлось жить в одной комнате. Влюбленные, которые расстались, потому что не нашли жилья. Родители, тоскующие о неродившихся детях, — не могут себе позволить, обоим надо служить. Шофер, погибший от недосыпа и плохого состояния дорог. Старик, умерший до времени из-за нехватки лекарств. Рабочий, искалеченный на производстве из-за штурмовой лихорадки.

Это еще и почва для произрастания тысяч всевозможных нельзя.

Нельзя жить без прописки, нельзя жить без службы, нельзя поселиться там, где понравится, нельзя купить клочок земли, нельзя завести собственное дело.

Нельзя соединиться с другими людьми для достижения какой-нибудь общей цели — отремонтировать церковь, провести научную конференцию, помочь гонимым.

Если душе твоей открылось что-то, с чем бы ты хотел обратиться к миру, можешь шептать на ухо нескольким друзьям, но категорически нельзя воспользоваться печатным станком, радиоустановкой, городской площадью, даже поляной в лесу.

Нельзя ездить за границу. Если же удастся пристроиться к какой-нибудь туристской группе или делегации, то нельзя взять с собой денег на нужные тебе вещи и уж тем более нельзя взять семью — остаются заложниками.

Нельзя читать такие-то книги, смотреть такие-то фильмы, слушать такие-то радиостанции.

Нельзя учить своих детей любить то, что ты любишь, и верить в то, во что веришь, если это не совпадает с сегодняшней идеологической линией, — не то их могут отнять у тебя.

А пуще всего нельзя возмутиться в открытую против хоть одного из этих бесчисленных нельзя — в этом случае тебя либо лишат всякого заработка, либо упрячут в лагерно-тюремно-психушечный архипелаг, чтобы ты научился ценить и ту свободу, которую имеешь.

И если какой-нибудь народ, подошедший сейчас к моменту выбора — португальцы, итальянцы, испанцы, французы, или те, чья очередь наступит позже, — зная весь наш опыт, самоуверенно отмахнутся от него, дадут себя завлечь в сторону обещанных передовым учением молочных рек и кисельных берегов, их постигнет та же участь.

Что же касается нашей собственной судьбы, нашего будущего, нам не остается пока ничего иного, как собирать по осколкам свою недавнюю историю, спасать ее от забвения, анализировать, обобщать и прилагать все усилия, чтобы не дать нашему народу — в который уже раз — закрыть глаза на пройденный путь, на скорбные тени прошлого, на истинную картину настоящего.

Нынешний участок нашего исторического пути похож на дорогу в горах: слева — стена тоталитаризма, справа — пропасть анархии, свернуть как будто некуда. Но ничто на свете не длится вечно. Рано или поздно пейзаж начнет меняться, и впереди вновь забрезжит развилка, новый поворотный момент. Все, что мы как народ можем сейчас делать, это готовиться к нему, чтобы он не застал нас врасплох, чтобы не оказались мы столь же политически и граждански незрелыми, как оказывались раньше.

Готовиться — а, может быть, по мере сил и приближать.

Игорь Маркович Ефимов

Без буржуев

Издательство: Посев.

Франкфурт-на-Майне.

Похожие статьи:

Газета → САЛАТ

Газета → Автор Алексей Ростовцев Название Полковник советской разведки Описание Алексей Александрович Ростовцев полковник в отставке, прослуживший

Газета → Игорь Северянин Встречаются, чтоб расставаться, Влюбляются, чтоб разлюбить.

Газета → Игорь Мазунин УРОДЛИВЫЙ КОТ Когда-то давно жил я в стареньком доме.

Газета → Палата 6. Автор Антон Павлович Чехов Исполнитель Игорь Дмитриев