Ночи 783-808 (Тысяча и одна ночь. Восточные сказки)

  Семьсот девяносто вторая ночь  Когда же настала семьсот девяносто вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Хасан вошёл к царевне и уничтожил её девственность, он насладился с нею великим наслаждением, и увеличилась его любовь и влеченье к ней. И он произнёс о ней стихи, упомянутые выше, а девушки стояли у двери, и, услышав эти стихи, они сказали: „О царевна, ты слышала слова этого человека? Как ты упрекаешь нас, когда он произнёс эти стихи из любви к тебе?“ И, услышав это, царевна повеселела, развеселилась и обрадовалась. И Хасан провёл с нею сорок дней, счастливый и радостный, наслаждаясь и блаженствуя, и девушки каждый день доставляли ему новую радость и счастье, подарки и редкости, и он жил среди них в радости и веселье. И понравилось царевне жить с ними, и она забыла свою семью. А потом, через сорок дней, Хасан спал и увидел свою мать, которая печалилась о нем, и кости её стали топки, и тело её исхудало, и цвет её лица пожелтел, и состояние её изменилось, а он был в хорошем состоянии. И когда его мать увидела его в таком состоянии, она сказала ему: «О дитя моё, о Хасан, как ты живёшь на свете, благоденствуя, и забыл меня? Посмотри, каково мне после тебя: я тебя не забываю, и язык мой не перестанет поминать тебя, пока я не умру. Я сделала тебе у себя в доме могилу, чтобы никогда не забыть тебя. Посмотреть бы, доживу ли я, о дитя моё, до того, что увижу тебя со мною и мы снова будем вместе, как были». И Хасан пробудился от сна, плача и рыдая, и слезы текли по его щекам, как дождь, и стал он грустным и печальным, и слезы его не высыхали, и сон не шёл к нему, и он не находил покоя, и не осталось у него терпения. А когда наступило утро, вошли к нему девушки и пожелали ему доброго утра и стали с ним забавляться по своему обычаю, но Хасан не обращал на них внимания. И они спросили его жену, что с ним, и она ответила: «Не знаю». И тогда девушки сказали ей: «Спроси его, что с ним?» И царевна подошла к нему и спросила: «Что случилось, о господин мой?» И Хасан вздохнул и затосковал и рассказал ей, что он видел во сне, а потом он произнёс такие два стиха: «Смущены мы, что делать нам, мы не знаем, И к сближенью желанному нет дороги. Умножает над нами жизнь беды страсти, Что легко в ней, то кажется нам тяжёлым».     И жена Хасана рассказала девушкам, что он ей говорил, и, услышав эти стихи, они пожалели Хасана в его положении и сказали: «Сделай милость! Во имя Аллаха! Мы не властны запретить тебе посетить твою мать, а напротив, поможем тебе в посещении её всем, чем можем. Но тебе следует не забывать нас и посещать хотя бы один раз в год». И Хасан ответил: «Слушаю и повинуюсь!» И девушки тотчас же поднялись и приготовили ему пищу и снабдили новобрачную одеждами, украшениями и всякими дорогими вещами, перед которыми бессильны описания, и приготовили Хасану редкости, которые не могут перечислить перья. И потом они ударили в барабан, и пришли к ним отовсюду верблюды, и они выбрали из них нескольких, чтобы везти все то, что они собрали, и посадили девушку с Хасаном и погрузили с ними двадцать пять престолов золотых и пятьдесят серебряных. И они ехали с ними три дня, покрыв расстояние в три месяца, а затем простились с уезжавшими и хотели возвратиться. И маленькая сестра Хасана обняла его и плакала, пока её не покрыло беспамятство, а очнувшись, она произнесла такие два стиха: «Пусть вовсе не будет дня разлуки — Для глаз не оставил он дремоты! Расстаться заставил нас с тобою, И силы разрушили нам, и тело».     А окончив свои стихи, сестра Хасана простилась с ним и подтвердила, что, когда он достигнет своей страны и встретится с матерью и его сердце успокоится, он не должен лишать свою сестру встречи с ним один раз в шесть месяцев, и сказала ему: «Когда что-нибудь тебя озаботит или ты испугаешься дурного, ударь в барабан мага: к тебе явятся верблюды. И ты садись и возвращайся к нам и не оставайся вдали от нас». И Хасан поклялся ей в этом и стал заклинать девушек, чтобы они воротились, и девушки воротились, попрощавшись с Хасаном, и были опечалены разлукой с ним, и больше всех печалилась его маленькая сестра – она не находила покоя, и терпение ей не повиновалось, и она плакала ночью и днём. Вот что было с ними. Что же касается Хасана, то он ехал все ночи и дни, пересекая со своей женой степи и пустыни, долины и кручи, в полдневный зной и на заре, и предначертал им Аллах благополучие, и они уцелели и достигли города Басры и ехали до тех пор, пока не поставили своих верблюдов на колени у ворот дома Хасана. И потом Хасан отпустил верблюдов и подошёл к воротам, чтобы отпереть их, и услышал, что его мать плачет тоненьким голосом, исходящим из истомлённого сердца, вкусившего пытку огнём, и произносит такие стихи: «О, кто может сон вкусить, когда и дремоты пет, И ночью он бодрствует, а люди заснули. И деньги и славу он имел, и велик он был, И стал одиноким он в стране чужеземцев, Меж рёбер его горящий уголь, и тихий стой, И горесть великая – сильней не бывает. Волненье владеет им, волненье ведь властелин, И плачет, страдая, он, но стоек в страданьях. Его состояние в любви повествует нам, Что грустен, печален он, а слезы – свидетель».     И Хасан заплакал, услышав, что его мать плачет и рыдает, а затем он постучал в ворота устрашающим стуком. И его мать спросила: «Кто у ворот?» И Хасан ответил ей: «Открывай!» И она открыла ворота и посмотрела на Хасана и, узнав его, упала, покрытая беспамятством. И Хасан до тех пор ухаживал за ней, пока она не очнулась, и тогда он обнял её, и она обняла его и стала целовать. И потом он принялся переносить вещи и пожитки внутрь дома, а молодая женщина смотрела на Хасана и его мать. И мать Хасана, когда её сердце успокоилось и Аллах свёл её с сыном, произнесла такие стихи: «Пожалело время меня теперь И скорбит о том, что в огне горю. Привело оно, что хотела я, Прекратило то, что страшит меня, Я прощу ему прегрешения, Совершённые в годы прошлые, И прощу ему также тот я грех, Что седа теперь голова моя…»     И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.     Семьсот девяносто третья ночь  Когда же настала семьсот девяносто третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что мать Хасана села с ним и они принялись разговаривать, и мать стала его спрашивать: „Каковы были твои дела с персиянином, о дитя моё?“ И Хасан отвечал ей: „О матушка, он был не персиянин, нет, он был маг и поклонялся огню вместо всевластного владыки“. И он рассказал ей, что персиянин с ним сделал, и как он уехал с ним и положил его в шкуру верблюда и зашил его в неё, и понесли его птицы и положили на гору. И рассказал ей, что он видел на горе мёртвых людей, с которыми маг устраивал хитрости и оставлял их на горе после того, как они исполняли его желания, и поведал, как он кинулся в море с вершины горы, и сохранил его Аллах великий и привёл во дворец девушек, и как одна из девушек побраталась с ним, и он жил с девушками, и как Аллах привёл мага в то место, где он находился, и как он убил его. И рассказал ей о своей любви к девушке и о том, как он поймал её, и сообщил матери всю её историю до того, как Аллах свёл их друг с другом. И, услышав эту историю, его мать удивилась и прославила великого Аллаха за здоровье и благополучие Хасана, а затем она подошла ко вьюкам и посмотрела на них и спросила про них Хасана. И Хасан рассказал ей, что в них находится, и она обрадовалась великой радостью. И она подошла к молодой женщине и стала приветливо с ней разговаривать, и когда её взоры упали на эту женщину, ум её был ошеломлён её красотой, и она радовалась и дивилась красоте женщины и её прелести, и стройности, и соразмерности. «О дитя моё, – сказала она потом, – хвала Аллаху за благополучие и за то, что ты вернулся невредимый!» И затем мать Хасана села рядом с женщиной и стала её развлекать и успокаивать её душу, а утром следующего дня она пошла на рынок и купила десять перемен самого лучшего, какое было в городе, платья, и принесла девушке великолепные ковры и одела её и убрала всякими красивыми вещами. А затем она обратилась к своему сыну и сказала: «О дитя моё, мы с такими деньгами не можем жить в этом городе. Ты знаешь, что мы бедняки, и люди заподозрят нас в том, что мы делаем алхимию. Встанем же и отправимся в город Багдад, Обитель Мира, – чтобы жить в святыне халифа. И ты будешь сидеть в лавке и продавать и покупать, опасаясь Аллаха, великого, славного, и откроет тебе Аллах удачу этим богатством». И, услышав слова своей матери, Хасан нашёл их правильными, и тотчас же поднялся и вышел от неё и продал дом и, вызвав верблюдов, нагрузил на них все свои богатства и мать и жену, и поехал. И он ехал до тех пор, пока не доехал до Тигра, и тогда он нанял корабль в Багдад и перенёс на него все свои богатства и вещи, и мать, и жену, и все, что у него было. И затем он сел на корабль, и корабль плыл с ними, при хорошем ветре, в течение десяти дней, пока они не приблизились к Багдаду. И, приблизившись к Багдаду, они обрадовались, и корабль подошёл с ними к городу. И Хасан, в тот же час и минуту, отправился в город и нанял склад в одном из ханов, а потом он перенёс туда свои вещи с корабля и пришёл и провёл одну ночь в хане. А наутро он переменил бывшую на нем одежду, и посредник, увидав его, спросил, что ему нужно и что он хочет, и Хасан сказал: «Я хочу дом, который был бы прекрасен, просторен». И посредник показал ему дома, о которых он знал. И Хасану понравился один дом, принадлежавший кому-то из везирей, и он купил его за сто тысяч золотых динаров и отдал посреднику его цену. А затем он вернулся в хан, в котором остановился, и перенёс все свои богатства и вещи в тот дом, и пошёл на рынок, и взял то, что было нужно для дома из посуды, ковров и другого, и купил слуг, в числе которых был маленький негр для дома. И он спокойно прожил со своей женой самой сладостной жизнью, в радости, три года, и ему досталось от неё два мальчика, и одного из них он назвал Насиром, а другого – Мансуром. А после этого времени он вспомнил своих сестёр-девушек и вспомнил о их благодеяниях и как они помогали ему в том, к чему он стремился, и его потянуло к ним. И он вышел на рынки города и купил там дорогих украшений и материй и сухих плодов, подобных которым они никогда не видали и не знали. И когда его мать спросила его о причине покупки этих редкостей, он сказал ей: «Я намерен поехать к моим сёстрам, которые сделали мне всякое добро. Ведь достаток, в котором я живу, – от их благодеяний и милостей. Я хочу к ним поехать и посмотреть на них и скоро вернусь, если захочет Аллах великий». – «О дитя моё, – сказала ему мать, – не пропадай». И Хасан сказал: «Знай, о матушка, как тебе поступать с моей женой. Её одежда из перьев – в сундуке, зарытом в землю; береги же её, чтобы моя жена её не нашла. А не то она возьмёт её и улетит, вместе с детьми, и они исчезнут, и я не смогу напасть на весть о них и умру из-за них в тоске. Знай, о матушка, я предостерегаю тебя, чтобы ты ей об этом не говорила. И знай, что она дочь царя джиннов, и нет среди царей джиннов никого больше её отца и богаче его войсками и деньгами. Знай также, что она – госпожа своего племени и дороже всех для отца, так что она очень горда душою. Служи же ей ты сама и не позволяй ей выходить за ворота и выглядывать из окна или из-за стены: я боюсь для неё даже воздуха, когда он веет, и если с ней случится дело из дел земной жизни, я убью себя из-за неё». – «Храни Аллах от ослушания тебя, о дитя моё! – сказала мать Хасана. – Бесноватая я разве, чтобы ты дал мне такое наставление, и я бы тебя ослушалась? Поезжай, о дитя моё, и будь спокоен душой. Ты вернёшься во благе и увидишь её, если захочет Аллах великий, и она расскажет тебе, что у неё со мной было. Но только, о дитя моё, не сиди там больше времени, чем нужно на дорогу…» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.     Семьсот девяносто четвёртая ночь  Когда же настала семьсот девяносто четвёртая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Хасан захотел поехать к девушкам, он наказал своей матери беречь его жену, как мы упоминали, и его жена, по предопределённому велению, слышала, что он говорил матери, а они этого не знали. И потом Хасан поднялся и вышел за город и постучал в барабан, и явились к нему верблюды, и он погрузил двадцать тюков редкостей из Ирака и простился со своей матерью и женой и детьми, и одному из его детей было жизни год, а другому – два года. И Хасан снова обратился к своей матери и ещё раз дал ей наставление, а потом он сел и поехал к своим сёстрам и непрестанно, ночью и днём, ехал по долинам, горам, гладям и кручам в течение десяти дней. А на одиннадцатый день он приехал ко дворцу и вошёл к своим сёстрам, неся с собою то, что он им привёз. И, увидав его, девушки обрадовались и поздравили его со спасением, а что касается его маленькой сестры, то она украсила дворец и снаружи и внутри. И затем они взяли подарки и сложили их в комнате, как обычно, и спросили Хасана про его мать и жену, и он рассказал им, что жена родила от него двоих сыновей. И когда его маленькая сестра увидала, что Хасан здоров и благополучен, она сильно обрадовалась и произнесла такой стих: «И спрашиваю я ветр про вас, как проходит он. И в сердце моем другой, чем вы, не является».     И Хасан провёл у них в гостях, пользуясь почётом, три месяца, и он радовался, веселился, блаженствовал и наслаждался, занимаясь охотой и ловлей, и вот какова была его история. Что же касается истории его матери и жены, то, когда Хасан уехал, жена его провела с его матерью один день и другой, а на третий день она сказала ей: «Слава Аллаху! Неужели я живу с ним три года, не ходя в баню», – и заплакала. И мать Хасана пожалела её и сказала: «О дочка, мы здесь чужеземцы, и твоего мужа нет в городе. Будь он здесь, он бы позаботился услужить тебе, а что до меня, то я никого не знаю. Но я погрею тебе воды, о дочка, и вымою тебе голову в домашней бане». – «О госпожа! – воскликнула жена Хасана, – если бы ты сказала эти слова какой-нибудь из невольниц, она бы потребовала, чтобы ты продала её на рынке, и не стала бы жить у вас. Но мужчинам, о госпожа, простительно, так как они ревнивы и их ум говорит им, что, если женщина выйдет из дома, она, может быть, сделает мерзость. А женщины, о госпожа, не все одинаковы, и ты знаешь, что, если у женщины есть какое-нибудь желание, её никто не осилит и не убережёт и не охранит и не удержит её ни от бани, ни от чего другого, и она сделает все, что изберёт». И потом она стала плакать и проклинать себя и причитать о себе и о своём изгнании, и мать её мужа сжалилась над её положением и поняла, что все, что она говорила, неизбежно случится. И она поднялась и приготовила вещи для бани, которые были им нужны, и, взяв с собою жену Хасана, пошла в баню. И когда они пришли в баню и сняли одежду, все женщины стали смотреть на жену Хасана и прославлять Аллаха – велик он и славен! – и рассматривать созданный им прекрасный образ. И каждая женщина, которая проходила мимо бани, стала заходить в неё и смотреть на жену Хасана. И распространилась по городу молва о ней, и столпились вокруг неё женщины, так что в бане нельзя было пройти из-за множества бывших там женщин. И случилось по дивному делу, что пришла в этот день в баню невольница из невольниц повелителя правоверных Харуна ар-Рашида, по имени Тухфа-лютнистка. И увидела она, что женщины столпились и что в бане не пройдёшь из-за множества женщин и девушек, и спросила в чем дело, и ей рассказали про ту женщину. И невольница подошла к ней и взглянула на неё и всмотрелась в неё, и её ум смутился от её красоты и прелести, и она прославила Аллаха – да возвысится величие его! – за созданные им прекрасные образы. И она не вошла в парильню и не стала мыться, а только сидела и смотрела, ошеломлённая, на ту женщину, пока она не кончила мыться, и когда она вышла и надела свои одежды, она прибавила красоты к своей красоте. И, выйдя из парильни, жена Хасана села на ковры и на подушки, и женщины стали смотреть на неё, и она взглянула на них и вышла. И Тухфа-лютнистка, невольница халифа, поднялась и шла за нею, пока не узнала, где её дом. И тогда она простилась с нею и пошла обратно во дворец халифа. И она шла до тех пор, пока не пришла к Ситт-Зубейде. И тогда она поцеловала перед нею землю, и Ситт-Зубейда спросила: «О Тухфа, почему ты замешкалась в бане?» – «О госпожа, – ответила девушка, – я видела чудо, подобного которому не видала ни среди мужчин, ни среди женщин, и это оно отвлекло меня и ошеломило мне разум и так смутило меня, что я не вымыла себе головы». – «А что это за чудо, о Тухфа?» – спросила Ситт-Зубейда. И невольница ответила: «О госпожа, я видела в бане женщину, с которой было два маленьких мальчика, точно пара лун, и никто не видел ей подобной ни до неё, ни после неё, и нет подобного её образу во всем мире. Клянусь твоей милостью, о госпожа, если бы ты осведомила о ней повелителя правоверных, он бы убил её мужа и отнял бы её у него, так как не найдётся среди женщин ни одной такой, как она. Я спрашивала, кто её муж, и мне сказали, что её муж – купец по имени Хасан басрийский. И я провожала эту женщину от выхода из бани до тех пор, пока она не вошла в свой дом, и увидела, что это дом везиря, у которого двое ворот, – ворота со стороны моря и ворота со стороны суши. И я боюсь, о госпожа, что услышит о ней повелитель правоверных и нарушит закон и убьёт её мужа и женится на ней…» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.     Семьсот девяносто пятая ночь  Когда же настала семьсот девяносто пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что невольница повелителя правоверных, увидав жену Хасана басрийского, описала её красоту СиттЗубейде и сказала: „О госпожа, я боюсь, что услышит о ней повелитель правоверных и нарушит закон и убьёт её мужа и женится на ней“. И СиттЗубейда воскликнула: „Горе тебе, о Тухфа! Разве дошли красоты и прелести этой девушки до того, что повелитель правоверных продаст свою веру за земные блага и нарушит из-за неё закон? Клянусь Аллахом, я непременно должна посмотреть на эту женщину, и если она не такова, как ты говорила, я велю отрубить тебе голову. О распутница, во дворце повелителя правоверных триста шестьдесят невольниц, по числу дней в году, и нет ни у одной из них тех качеств, о которых ты упоминаешь!“ – „О госпожа, – ответила Тухфа, – клянусь Аллахом, нет, и нет подобной ей во всем Багдаде; и даже больше – нет такой женщины среди неарабов и среди арабов, и не создал Аллах – велик он и славен! – такой, как она!“ И тогда Ситт-Зубейда позвала Масрура, и тот явился и поцеловал землю меж её руками, и Зубейда сказала ему: «О Масрур, ступай в дом везиря – тот, что с двумя воротами – ворота со стороны моря и ворота со стороны суши, – и приведи мне поскорее женщину, которая там живёт – её, и её детей, и старуху, которая с нею, и не мешкай». И Масрур отвечал: «Внимание и повиновение!» – и вышел от Зубейды. И он шёл, пока не дошёл до ворот того дома и постучал и ворота, и вышла к нему старуха, мать Хасана, и спросила: «Кто у ворот?» И Масрур ответил: «Масрур, евнух повелителя правоверных». И старуха открыла ворота, и Масрур вошёл и пожелал ей мира, и мать Хасана возвратила ему пожелание и спросила его, что ему нужно. И Масрур сказал ей: «Ситт-Зубейда, дочь аль-Касима, жена повелителя правоверных Харуна ар-Рашида, шестого из сыновей аль-Аббаса, дяди пророка, – да благословит его Аллах и да приветствует! – зовёт тебя к себе, вместе с женой твоего сына и её детьми, и женщины рассказали ей про неё и про её красоту». – «О Масрур, – сказала ему мать Хасана, – мы люди иноземные, и муж этой женщины – мой сын. Его нет в городе, и он не велел ни мне, ни ей выходить ни к кому из созданий Аллаха великого, и я боюсь, что случится какое-нибудь дело, и явится мой сын и убьёт себя. Будь же милостив, о Масрур, и не возлагай на нас того, что нам невмочь». – «О госпожа моя, если бы я знал, что в этом есть для вас страшное, я бы не заставлял вас идти, но Ситт-Зубейда хочет только посмотреть на неё, и она вернётся. Не прекословь же, – раскаешься. Как я вас возьму, гак и возвращу вас сюда невредимыми, если захочет Аллах великий». И мать Хасана не могла ему перечить и вошла и приготовила женщину и вывела её, вместе с её детьми, и они пошли сзади Масрура – а он шёл впереди них – во дворец халифа. И Масрур вошёл с ними и поставил их перед Ситт-Зубейдой, и они поцеловали землю меж её руками и пожелали ей блага, и молодая женщина была с закрытым лицом. И Ситт-Зубейда спросила её: «Не откроешь ли ты своего лица, чтобы я на него посмотрела?» И женщина поцеловала перед нею землю и открыла лицо, которое смущает луну на краю неба. И когда Ситт-Зубейда увидела эту женщину, она пристально посмотрела на неё и прогулялась по ней взором, и дворец осветился её светом и сиянием её лица, и Зубейда оторопела при виде её красоты, как и все, кто был во Дворце, и все, кто увидел её, стали одержимыми и они могли ни с кем говорить. И Ситт-Зубейда встала и поставила женщину на ноги и прижала её к груди и посадила с собою на ложе и велела украсить дворец. А затем она приказала принести платье из роскошнейших одежд и ожерелье из самых дорогих камней и надела это на женщину и сказала ей: «О владычица красавиц, ты понравилась мне и наполнила радостью мне глаза. Какие ты знаешь искусства?» – «О госпожа, – отвечала женщина, – у меня есть одежда из перьев, и если бы я её перед тобой надела, ты бы увидела наилучшее искусство и удивилась бы ему». – «А где твоя одежда?» – спросила Ситт-Зубейда. И женщина ответила: «Она у матери моего мужа. Попроси у неё для меня». – «О матушка, – сказала тогда Ситт-Зубейда, – заклинаю тебя моей жизнью, сходи и принеси её одежду из перьев, чтобы она показала нам, что она сделает, а потом возьми её снова». – «О госпожа, – ответила старуха, – она лгунья! Разве ты видела, чтобы у какой-нибудь женщины была одежда из перьев? Это бывает только у птиц». И женщина сказала Ситт-Зубейде: «Клянусь твоей жизнью, о госпожа, у неё есть моя одежда из перьев, и она в сундуке, что зарыт в кладовой нашего дома». И тогда Зубейда сняла с шеи ожерелье из драгоценных камней, стоящее сокровищниц Кисры и кесаря, и сказала: «О матушка, возьми это ожерелье». И она подала ожерелье старухе и добавила: «Заклинаю тебя жизнью, сходи и принеси эту одежду, чтобы мы посмотрели на неё, а потом возьми её». И мать Хасана стала клясться, что она не видела этой одежды и не знает к ней дороги. И тогда Ситт-Зубейда закричала на старуху и взяла у неё ключ и позвала Масрура и, когда тот явился, сказала ему: «Возьми этот ключ, ступай в их дом, отопри его и войди в кладовую, у которой такая-то и такая-то дверь, и посредине неё стоит сундук. Вынеси его и взломай и возьми одежду из перьев, которая лежит в нем и принеси её ко мне…» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.     Семьсот девяносто шестая ночь  Когда же настала семьсот девяносто шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Ситт-Зубейда взяла у матери Хасана ключ и отдала его Масруру и сказала: „Возьми этот ключ, отопри такую-то кладовую, вынеси оттуда сундук, взломай его, вынь одежду из перьев, которая в нем лежит, и принеси её мне“. И Масрур отвечал: „Внимание и повиновение!“ – и взял ключ из рук Ситт-Зубейды и отправился. И старуха тоже вышла, с плачущими глазами, и раскаивалась, что послушалась женщины и пошла с ней в баню, а женщина и потребовала бани только из хитрости. И старуха вошла с Масруром и открыла дверь в кладовую, и Масрур вошёл и вынес сундук и вынул оттуда рубашку из перьев и, завернув её в платок, принёс её к Ситт-Зубейде. И она взяла одежду и стала её поворачивать, дивясь, как она хорошо сделана. А потом она подала её жене Хасана и спросила: «Это ли твоя одежда из перьев?» – «Да, о госпожа», – ответила женщина и протянула руку и взяла одежду, радуясь, и потом она осмотрела её и увидела, что она в целости, такая же, какою была на ней, и из неё не пропало ни одного пёрышка. И она обрадовалась и поднялась, оставив Ситт-Зубейду, и взяла рубашку и развернула её и взяла своих детей в объятия и завернулась в одежду и стала птицей по могуществу Аллаха, великого славного. И Ситт-Зубейда удивилась этому, как и все, кто присутствовал, и все дивились тому, что делает жена Хасана. А молодая женщина стала раскачиваться и прошлась и поплясала и поиграла, и присутствующие уставились на неё, удивлённые её поступками, а потом она сказала им на ясном языке: «О господа, это прекрасно?» – «Да, о владычица красавиц, все, что ты сделала, – прекрасно», – ответили присутствующие. И она сказала: «А то, что я сделаю, – ещё лучше, о господа!» И она в тот же час и минуту распахнула крылья и полетела со своими детьми и оказалась под куполом дворца и встала на крышу комнаты. И присутствующие смотрели на неё во все глаза и говорили: «Клянёмся Аллахом, поистине это искусство дивное и прекрасное, которого мы никогда не видели!» А женщина, когда ей захотелось улететь в свою страну, вспомнила Хасана и сказала: «Слушайте, о господа мои, – и произнесла такие стихи: О, кто оставил край наш и уехал К любимым, и спешил он, убегая! Ужель ты думал, что с вами мне прекрасно И жизнь у вас от горестей свободна? Как попала в плен и запуталась я в сетях любви, Мне любовь тюрьма, и место моё – далеко, Как одежду спрятал, уверился и подумал он, Что не кляну его перед единым. И беречь её он наказывал своей матери В кладовой своей, и жесток он был и злобен. И услышала разговор я их и запомнила, И ждала я благ и великих и обильных, И пошла я в баню, и было это способом, И все умы красой моей смутились. И жена Рашида дивилась тоже красе моей, И справа осмотрев меня и слева. Я крикнула: «Жена халифа, у меня Одежда есть роскошная из перьев. Будь на мне она, ты увидела бы диковины, Что стирают горе и гонят прочь печали». И жена халифа меня спросила: «Где она?» И ответила я: «В доме моем прежнем». И Масрур пошёл и принёс одежду пернатую, И вдруг она сиянья все затмила. И взяла её я из рук его и увидела, Что и пуговки и сама она в порядке. И закуталась я в одежду, взяв сыновей с собой, Развернула крылья и быстро полетела. О мужа мать, когда придёт, скажи ему «Если пас он любит, расстанется пусть с домом».     А когда она окончила свои стихи, Ситт-Зубейда сказала ей: «Не опустишься ли ты к нам, чтобы мы насладились твоей красотой, о владычица красавиц. Хвала тому, кто дал тебе красоту и красноречие». Но жена Хасана воскликнула: «Не бывать тому, чтобы вернулось минувшее, – и потом сказала матери Хасана, бедного и печального: – Клянусь Аллахом, о госпожа, о Умм-Хасан, ты заставишь меня тосковать. Когда придёт Хасан и продлятся над ним дни разлуки и захочет он близости и встречи и потрясут его ветры любви и томления, пусть он придёт ко мне на острова Вак!» И потом она улетела со своими детьми и направилась в свою страну. И когда мать Хасана увидела это, она заплакала и стала бить себя по лицу и так рыдала, что упала без памяти. А когда она очнулась, Ситт-Зубейда сказала ей: «О госпожа моя паломница, я не знала, что это случится, и если бы ты мне о ней рассказала, я бы тебе не противилась. Я узнала, что она из летающих джиннов только сейчас, и знай я, что она такого рода, я бы не дала ей надеть одежду и не позволила бы ей взять детей. Но освободи меня от ответственности, о госпожа!» И старуха сказала (а она не нашла в руках хитрости): «Ты не ответственна!» – и вышла из халифского дворца и шла до тех пор, пока не вошла в свой дом. И она стала так бить себя по лицу, что её покрыло беспамятство, а очнувшись от забытья, она начала тосковать по женщине и её детям, и ей захотелось увидеть своего сына, и она произнесла такие стихи: «В разлуки день уход ваш вызвал слезы От горя, что из мест родных ушли вы. И крикнула от мук любви я с горестью (А слезы плача разъели мне ланиты): «Вот расстались мы, но будет ли возвращение?» Разлука уничтожила всю скрытность! О, если бы вернулись они к верности! Коль они вернутся, вернётся время счастья».     И потом она поднялась и вырыла в доме три могилы и сидела над ними, плача, в часы ночи и части дня, а когда продлилось отсутствие её сына и увеличилась её тревога, тоска и печаль, она произнесла такие стихи: «Твой призрак меж закрытых век я вижу, В движенье и в покое тебя помню. Любовь к тебе в костях моих так льётся, Как льётся сок в плодах и гибких ветках. В тот день, как нет тебя, мне грудь сжимает, И скорбь мою прощает мне хулитель. О ты, любовь к кому владеет мною И от любви сильней моё безумье, Побойся милостивого, будь кроток — В любви к тебе погибель я вкусила…»     И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.     Семьсот девяносто седьмая ночь  Когда же настала семьсот девяносто седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что мать Хасана стала плакать в часы ночи и части дня из-за разлуки со своим сыном и его женой и детьми, и пот то, что было с нею. Что же касается до её сына Хасана, то когда он приехал к девушкам, те стали его заклинать, чтобы он провёл у них три месяца, а после этого они собрали для него денег и приготовили ему десять тюков – пять с золотом и пять с серебром, – и приготовили один тюк припасов и отправили его и выехали с ним. И Хасан стал заклинать их воротиться, и они начали обниматься на прощанье, и младшая девушка подошла к Хасану и обняла его и плакала, пока её не покрыло беспамятство, а потом она произнесла такие два стиха: «Угаснет когда огонь разлуки вблизи от вас, И страсть успокою я, и будем мы вместе вновь? Страшит меня день разлуки с вами я мучает, Прощанье же лишь сильней, владыки, ослабило».     И подошла к нему вторая девушка и обняла его и сказала такие два стиха: «Прощаться с тобою, – как с жизнью прощаться, Тебя потерять-потерять всех друзей! Отъезд твой мне душу огнём прожигает, А близость твоя – в ней скрывается рай!»     И подошла к нему третья девушка и обняла его и произнесла такие два стиха: «Мы прощанье оставили в день разлуки Не по лени, и нет дурной здесь причины, Ты – мой дух ведь, поистине, несомненно, Как мне с духом хотеть моим распрощаться?»     И подошла четвёртая девушка и обняла его и произнесла такие два стиха: «Заставляет плакать рассказ меня о разлуке с ним, Рассказал его потихоньку мне при прощанье он, Он – жемчуг тот, что доверила я ушам моим, И я выпила в виде слез его из очей моих».     И потом подошла пятая девушка и обняла Хасана и произнесла такие два стиха: «Не трогайся, – ведь без вас не будет мне стойкости, Проститься чтоб я могла теперь с отъезжающим, Терпения больше нет, чтоб встретить разлуку нам, И слез уже нет, чтобы их пролить на кочевья след».     И потом подошла к нему шестая девушка и обняла его и сказала такие два стиха: «Сказала я, как уехал караван их (А страсть из тела мне вырывала душу): «Когда бы был властелин со мною могучий, Все корабли я б силой захватила». И потом подошла седьмая девушка и обняла Хасана и сказала такие два стиха: «Увидишь прощанье ты – будь стоек, И пусть не страшит тебя разлука! И жди возвращения ты вскоре — «Прощанье» прочти назад: «вернулись»[619].     И ещё такие стихи: «Я печалился, что расстался с вами и вы вдали, Нет силы в сердце, чтоб проститься с вами мне, Аллах лишь знает, что прощаться я не стал, Боясь, что сердце мне растопит боль».     И Хасан простился с девушками и плакал, пока не лишился чувств по причине разлуки с ними, и потом он произнёс такие стихи: «В день разлуки струи из глаз моих потекли чредой. Как жемчужины, – ожерелья их я из слез низал. Ушёл погонщик и их увёл, и не мог найти Я ни стойкости, ни терпения, ни души моей. Я простился с ними, затем ушёл с моей горестью, И оставил я прежних встреч места и свой стан забыл. И вернулся я, позабыв дорогу, и буду я Лишь тогда спокоен, когда, вернувшись, увижу вас. О Друг, к рассказам о любви прислушайся — Не годится сердцу не впять тому, что скажу тебе. О душа моя – коль рассталась с ними, расстанься же С наслажденьем жизнью и вечности не желай себе».     И затем он ускорял ход ночью и днём, пока не прибыл в Багдад, Обитель Мира и святыню халифата Аббасидов, и не узнал о том, что случилось после его отъезда. И он вошёл в дом и пришёл к своей матери, чтобы её приветствовать, и увидел, что её тело похудело и кости её стали тонкими от великих рыданий, бессонницы, плача и стонов, так что она сделалась подобна зубочистке и не могла отвечать на слова. И Хасан отпустил верблюдов и подошёл к своей матери и спросил её про жену и детей, и старуха так заплакала, что её покрыло беспамятство, и, увидав, что она в таком состоянии, Хасан стал ходить по дому и искать свою жену и детей, но не нашёл и следа их. И потом он посмотрел в кладовую и увидел, что она открыта и сундук открыт, и не нашёл в нем одежды. И тогда он понял, что его жена завладела одеждой из перьев и взяла её и улетела, взяв с собой своих детей. И он вернулся к своей матери и, увидев, что она очнулась от обморока, спросил её, где его жена и дети, и старуха заплакала и воскликнула: «О дитя моё, да увеличит Аллах за них твою награду! Вот три их могилы!» И, услышав слова своей матери, Хасан вскрикнул великим криком и упал, покрытый беспамятством, и оставался в обмороке с начала дня до полудня. И прибавилось горя к горю его матери, и она потеряла надежду, что Хасан будет жить. А очнувшись, Хасан принялся плакать и бить себя по лицу и разорвал свою одежду и начал в смятении кружить по дому и произнёс такие два стиха: «Таю я к ним любовь, покуда можно, Но пламя страсти все не потухает. Кому разбавлен был огонь любовный? Я пил любовь без примеси без всякой».     И ещё: «И до меня разлуки горесть знали, Её боялся и живой и мёртвый, Но то, что затаили мои ребра, — Я этого не видел и не слышал».     А окончив свои стихи, он взял меч и обнажил его и, придя к своей матери, сказал ей: «Если ты не осведомишь меня об истине в этом деле, я отрублю тебе голову и убью себя!» И его мать воскликнула: «О дитя моё, не делай этого! Я расскажу тебе. Вложи меч в ножны и садись, и я расскажу тебе, что случилось», – сказала она потом. И когда Хасан вложил меч в ножны и сел с нею рядом, она повторила ему эту историю с начала до конца и сказала: «О дитя моё, если бы я не увидела, что она плачет и требует бани, и не побоялась, что ты приедешь и она тебе пожалуется и ты на меня рассердишься, я бы не пошла с ней в баню, и если бы Ситт-Зубейда не рассердилась на меня и не взяла от меня ключ силой, я бы не вынула одежду, даже если бы умерла. Но ты знаешь, о дитя моё, что нет руки, длинней руки халифа. И когда принесли одежду, твоя жена взяла её и осмотрела, и она думала, что на ней чего-нибудь не хватает, но увидала, что с одеждой ничего не случилось. И тогда она обрадовалась и, взяв детей, привязала их к себе к поясу и надела одежду из перьев после того, как Ситт-Зубейда сняла для неё с себя все, что на ней было, в уваженье к ней и к её красоте. А твоя жена, надев одежду из перьев, встряхнулась и превратилась в птицу и стала ходить по дворцу, и все на неё смотрели и дивились на её красоту и прелесть, а потом она полетела и оказалась на верху дворца и посмотрела на меня и сказала: „Когда твой сын вернётся и покажутся ему долгими ночи разлуки, и захочет он близости со мной и встречи, и закачают его ветры любви и томления, пусть оставит родину и отправится на острова Вак“. Вот что было с нею в твоё отсутствие…» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.     Семьсот девяносто восьмая ночь  Когда же настала семьсот девяносто восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, услышав слова своей матери, которая рассказала ему обо всем, что сделала его жена, Хасан вскрикнул великим криком и упал без чувств. И он остался лежать так до конца дня, а очнувшись, стал бить себя по лицу и извиваться на земле, точно змея, и мать его просидела подле него, плача, до полуночи. А Хасан, очнувшись после обморока, заплакал великим плачем, и произнёс такие стихи: «Постойте, взгляните на того, кого бросили: Быть может, и сжалитесь вы после суровости. Его не узнаете, увидев, вы, – так он хвор — Как будто, клянусь Аллахом, он не знаком был вам! Поистине, он мертвец от страсти великой к вам, Считался бы мёртвым он, когда б не стонал порой. Разлуку ничтожною считать вам не следует: Влюблённым она горька, и легче им будет смерть».     А окончив свои стихи, он поднялся и стал кружить по дому, стеная, плача и рыдая, и делал так пять дней, не вкушая в это время ни пищи, ни питья. И его мать подошла к нему и стала брать с него клятвы и заклинать его, чтобы он умолк и перестал плакать, но Хасан не принимал её слов и не переставая рыдал и плакал. И его мать утешала его, а он ничего не слушал, и потом он произнёс такие стихи: «О, так ли воздают за страсть к любимым, Таков ли нрав газелей чернооких? Пчелиный мёд меж уст её найдёшь ты Иль лавочку, где вина продаются? Расскажите мне вы историю тех, кто в любви убит, — Печального утешит подражанье. И главы своей не клони, стыдясь, пред упрёком ты, — Не первый ты средь умных очарован».     И Хасан все время плакал таким образом до утра, а потом его глаза заснули, и он увидел свою жену, печальную и плачущую. И он поднялся от сна, с криком, и произнёс такие два стиха: «Твой призрак передо мной, на миг не уходит он, И в сердце ему назначил лучшее место я, Когда бы не надежда встречи, часа б не прожил я, Когда б не видение во сне, не заснул бы я».     А когда наступило утро, его рыдания и плач усилились, и он все время был с плачущим оком и печальным сердцем, и не спал ночей и мало ел. И он провёл таким образом целый месяц. И когда этот месяц миновал, ему пришло на ум поехать к своим сёстрам, чтобы они помогли ему в его намерении разыскать жену, и он призвал верблюдов и нагрузил пятьдесят верблюдиц иракскими редкостями, и сел на одного из них, поручив своей матери заботиться о доме, и все свои вещи он отдал на хранение, кроме немногих, которые он оставил в доме. И затем он поехал и направился к своим сёстрам, надеясь, что, может быть, найдёт у них помощь, чтобы соединиться со своей женой, и ехал до тех пор, пока не достиг дворца девушек на Горе Облаков. И он вошёл к ним и предложил им подарки, и девушки обрадовались им и поздравили Хасана с благополучием и спросили его: «О браг наш, почему ты поспешил приехать? Ведь ты отсутствовал не больше двух месяцев». И Хасан заплакав и произнёс такие стихи: «Я вижу, душа скорбит, утратив любимого, И жизнь с её благами ей больше не радостна. Недуги мои – болезнь, лекарства которой нет. А может ли исцелить больного не врач его О сладость, отнявшая дремоту, оставив нас, — Расспрашивал ветер я о вас, когда веял он. Недавно ведь с милою он был, а краса её Так дивна, что из очей не слезы бегут, а кровь. О путник, в земле её на время прервавший путь — Быть может, нам оживит сердца ветерок её».     А окончив свои стихи, он вскрикнул великим криком и упал без памяти, и девушки сидели вокруг него, плача, пока он не очнулся от обморока, а очнувшись, он произнёс такие два стиха: «Надеюсь, что, может быть, судьба повернётся И милого приведёт, – изменчиво время. Примет мне на помощь рок, желанья свершит мои, И после минувших дел случатся другие».     А окончив свои стихи, он так заплакал, что его покрыло беспамятство, а очнувшись, он произнёс такие два стиха: «Аллахом клянусь, предел недугов и горестей, Довольна ли ты? В любви, клянусь, я доволен! Покинешь ли без вины меня и проступка ты? Приди же и пожалей былой ты разлуки».     А окончив свои стихи, он так заплакал, что его покрыло беспамятство, а очнувшись, он произнёс такие стихи: «Покинул нас сон, и сблизилось с нами бденье, И щедро глаз хранимые льёт слезы. И от страсти плачет слезами, точно кораллы, он, Чем дальше, тем все больше и обильней. Привела тоска, о влюблённые, огонь ко мне: Меж рёбрами моими он пылает. Как тебя я вспомню, так с каждою слезинкою Из глаз струятся молнии и громы».     А окончив свои стихи, он так заплакал, что его покрыло беспамятство, а очнувшись от обморока, произнёс такие стихи: «В любви и страданиях вы верны, как верны мы? И разве так любите вы нас, как мы любим вас? О, если б убил Аллах любовь – как горька она! Узнать бы мне, что любовь желает от нас теперь. Прекрасный ваш лик, хоть вы далеко от нас теперь, Стоит перед взорами, где б ни были вы, всегда, Душа моя занята лишь мыслью о страсти к вам, И радует голубя нас крик, когда стонет он. О голубь, что милую все время к себе зовёт, Тоски ты прибавил мне и вместе со мной грустишь. Заставил глаза мои ты плакать без устали О тех, кто ушёл от нас, кого уже не видим мы. Влечёт меня всякий миг и час к удалившимся. А ночью тоскую и по ним, как придёт она».     И когда сестра Хасана услышала его слова, она вышла к нему и увидела, что он лежит, покрытый беспамятством, и стала кричать и бить себя по лицу, и услышали это её сестры и вышли и увидели, что Хасан лежит покрытый беспамятством, и окружили его и заплакали о нем. И не скрылось от них, когда они его увидели, какая его охватила любовь, влюблённость, тоска и страсть. И они спросили Хасана, что с ним. И Хасан заплакал и рассказал им, что случилось в его отсутствие, когда его жена улетела и взяла с собой своих детей. И девушки опечалились и спросили, что она говорила, улетая, и Хасан ответил: «О сестрицы, она сказала моей матушке: „Скажи твоему сыну, когда он придёт и покажутся ему долгими ночи разлуки, и захочет он близости со мной и встречи, и закачают его ветры любви и томления, пусть придёт ко мне на острова Вак“. И, услышав слова Хасана, девушки стали перемигиваться и задумались, и каждая из них взглядывала на своих сестёр, а Хасан глядел на них, затем они склонили на некоторое время головы к земле и, подняв их, воскликнули: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! – и сказали Хасану: – Протяни руку к небу: если достанешь до неба, то достанешь свою жену…» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.     Семьсот девяносто девятая ночь  Когда же настала семьсот девяносто девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда девушки сказали Хасану: „Протяни руку к небу: если достанешь до него, то достанешь и свою жену и детей“, слезы потекли по его щекам, как дождь, так что замочили ему одежду, а он произнёс такие стихи: «Волнуют меня ланиты алые и глаза, И стойкость уходит, как приходит бессонница. О нежные, белые! Суровостью губите Вы тело, и духа в нем уж больше не увидать. Газелям подобные по гибкости, гурии, Красу их коль видели б святые – влюбились бы, Гуляют, как ветерок, они в саду утренний, В любви к ним я поражён тревогой и горестью. С одной из красавиц тех мечты я свои связал, — И сердце моё огнём пылает из-за неё. О юная, нежная и гибкая членами! Лицо её утро нам несёт, её кудри – мрак. Волнует она меня, и сколько богатырей Щеками взволновано красавиц и взорами».     А окончив свои стихи, он заплакал, и девушки заплакали из-за его плача, и охватила их жалость к нему и ревность, и начали они его уговаривать и внушать ему терпение, обещая ему близость к любимым. И сестра его подошла к нему и сказала: «О брат мой, успокой свою душу и прохлади глаза! Потерпи и достигнешь желаемого, ибо кто терпит и не спешит, получает то, что хочет, и терпение – ключ к облегчению. Поэт сказал: Оставь же бежать судьбу в поводьях ослабленных И ночь проводи всегда с душою свободной. Пока ты глаза смежишь и снова откроешь их, Изменит уже Аллах твоё положенье».     И потом она сказала ему: «Ободри твоё сердце и укрепи волю, – сын десяти лет не умрёт девяти лет, а плач, горе и печаль делают больным и недужным. Поживи у нас, пока не отдохнёшь, а я придумаю тебе хитрость, чтобы добраться до твоей жены и детей, если захочет Аллах великий». И Хасан заплакал сильным плачем и произнёс такие стихи: «Поправлюсь от болезни я телесной, От боли в сердце нету исцеленья. Одно лекарство от любви болезней: То близость любящего и любимой».     И потом он сел рядом со своей сестрой, и она стала с ним разговаривать и утешать его и спрашивать, что было причиной ухода его жены, и Хасан рассказал ей о причине этого, и она воскликнула: «Клянусь Аллахом, о брат мой, я хотела сказать тебе: „Сожги одежду из перьев!“ Но сатана заставил меня забыть об этом». И она стала беседовать с Хасаном и уговаривать его, и когда все это продлилось и увеличилась его тревога, он произнёс такие стихи: «Владеет моей душой возлюбленная моя, И все, что судил Аллах, ничем отвратить нельзя. Арабов всю красоту она собрала в себе, Газель, и в моей душе резвится она теперь. Мне тяжко терпеть любовь, и хитрости больше нет, И плачу я, хотя плач мне пользы и не даёт. Красавица! Ей семь лет да семь: как луна она, Которой четыре дня и пять и ещё пять дней».     И когда сестра Хасана увидела, какова его любовь и страсть и как он мучается от волнения и увлечения, она пошла к сёстрам, с плачущими глазами и опечаленным сердцем, и заплакала перед нипи и бросилась к ним и стала целовать им ноги и просить их, чтобы они помогли её брату достичь своих желаний и соединиться с детьми и женой и дали обещание придумать для него способ достигнуть островов Вак. И она до тех пор плакала перед сёстрами, пока не заставила их заплакать, и они сказали ей: «Успокой твоё сердце! Мы постараемся свести его с его – семьёй, если захочет Аллах великий». И Хасан провёл у девушек целый год, и глаз его не переставал лить слезы. А у девушек был дядя, брат их отца и матери, и звали его Абд-аль-Каддус. Он любил старшую девушку сильной любовью и каждый год посещал её один раз и исполнял псе её прихоти. И девушки рассказали ему историю Хасана и что случилось у него с магом и как он сумел его убить. И их дядя обрадовался этому и дал старшей девушке мешочек с куреньями и сказал: «О дочь моего брата, когда что-нибудь тебя озаботит и постигнет тебя нехорошее пли случится у тебя надобность в чем-то, брось эти куренья в огонь и назови меня: я быстро к тебе явлюсь и исполню твоё дело». А этот разговор был в первый день года. И старшая девушка сказала одной из своих сестёр: «Год прошёл полностью, а дядя не явился. Пойди ударь по кремню и принеси мне коробочку с куреньями». И девушка пошла, радуясь, и принесла коробочку с куреньями и, открыв её, взяла из неё немножко и протянула сестре, а та взяла куренья и бросила их в огонь и назвала своего дядю. И курения ещё не кончили дымиться, как уже поднялась пыль в глубине долины, и стал из-за неё виден старец, ехавший на слоне, который ревел под ним. И когда девушка увидела старца, тот принялся им делать знаки ногами и руками, а через минуту он подъехал и сошёл со слона и подошёл к девушкам. И девушки обняли его и поцеловали ему руки и приветствовали его, и старец сел, и девушки начали с ним беседовать и расспрашивать его о причине его отсутствия. И Абд-аль-Каддус молвил: «Я сейчас сидел с женой вашего дяди и почуял Запах курений и явился к вам на этом слоне. Что ты хочешь, о дочь моего брата?» – «О дядюшка, мы стосковались по тебе, и год уже прошёл, а у тебя не в обычае отсутствовать больше года», – ответила девушка. И старик сказал: «Я был занят и собирался приехать к вам завтра». И девушки поблагодарили его и пожелали ему блага и сидели с ним, разговаривая…» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.