Ночи 858-880 (Тысяча и одна ночь. Восточные сказки)

 Восемьсот шестьдесят пятая ночь  Когда же настала восемьсот шестьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что сыновья купцов, когда пришли в сад, увидали там плоды, которые мы упомянули, и нашли груши тирские, алеппские и румские, разнообразных цветов, росшие купами и отдельно, жёлтые и зеленые, ошеломляющие взор. И поэт сказал о них: Порадуйся же груше ты! Цвет её Подобен цвету любящих – бледен он. Сочтёшь её за деву в плаще её, Лицо своё завесой закрывшую.     И были в этом саду султанийские персики разнообразных цветов, жёлтые и красные, как сказал о них поэт: И кажется, что персики в их саду, Когда румянцем ярким покроются, Подобны ядрам золота жёлтого, Которых кровью алой покрасили.     И был в этом саду зелёный миндаль, очень сладкий, похожий на сердцевину пальмы, а косточка его – под тремя одеждами, творением владыки одаряющего, как сказал поэт: Одежды есть три на теле нежном и сладостном, Различен их вид – они владыкой так созданы. Грозят они смертью телу ночью и каждый день, Хотя заключённый в них и не совершил греха.     А другой сказал и отличился: Миндаль ты не видишь разве, коли средь ветвей Покажет его рука закутавшейся? Очистив его, мы видим сердце его — С жемчужиной оно схоже в раковине.     Но ещё лучше сказал другой: Зелёный как красив миндаль! Ведь самый меньший руку нам Наполнит! Волоски на нем — Как безбородого пушок. А сердце миндаля найдёшь И парным и единым ты. И как жемчужина оно, Что в изумруд заключена.     А другой сказал и отличился: Подобного глаза мои не видели Миндалю красой, как распустятся цветы на нем. Голова его сединой сверкает блестящею, Когда вырос он, а пушок его ещё зелен все.     И был в этом саду боярышник разнообразной окраски, купами и отдельно, и сказал о нем кто-то из описывавших такие стихи: Взгляни на боярышник, на ветках нанизанный, Чванливо, как абрикос, гордится он на сучках. И кажется желтизна его смотрящим подобною Бубенчикам, вылитым из яркого золота.     А другой сказал и отличился: Вот сидра дерево блещет Красой иной каждодневно, И ягоды между листьев, Когда предстанут пред взором, — Бубенчики золотые, Повешенные на ветках.     И были в этом саду померанцы, подобные калгану, и сказал о них поэт, от любви обезумевший: Он красен, в ладонь размером, горд в красоте своей, Снаружи его огонь, а внутренность – чистый снег, Но дивным сочту я снег, не тающий близ огня, И дивным сочту огонь, в котором нет пламени.     А кто-то сказал и отличился: Вот дерево померанца. Мнится, плоды его, Предстанут когда они глазам проницательных, — Ланиты прекрасных жён, убравшихся для красы В дни праздника и одетых в платья парчовые.     А другой сказал и отличился: Скажу – померанцев рощи, веет коль ветерок И ветви под тяжестью плодов изогнулись, Подобны щекам, красой блестящим, когда в часы Привета приблизились к ним щеки другие.     А другой сказал и отличился: Оленя попросили мы: «Опиши Ты этот сад и в нем померанцы нам». И молвил он: «Ваш сад – мой лик, а сорвал Кто померанец, тот сорвал жар огня».     И были в этом саду лимоны, цветом подобные золоту, и спустились они с высочайшего места и свешиваются на ветвях, подобные слиткам золота, и сказал о них порт, безумно влюблённый: Не видишь ли рощи ты лимонной, что вся в плодах? Склонились когда, страшна им гибель грозящая. И кажется нам, когда пронёсся в них ветерок, Что ветви нагружены тростями из золота.     «И были в этом саду лимоны с толстой кожей, спускавшиеся с ветвей своих, точно груди девушек, подобных газелям, и был в них предел желания, как сказал о них и отличился поэт: Прекрасный я увидал лимон средь садов сейчас. На ветках зелёных, – с девы станом сравню я их. Когда наклоняет ветер плод, он склоняется, Как мячик из золота на палке смарагдовой.     И были в этом саду сладкие лимоны с прекрасным запахом, подобные куриным яйцам; и желтизна их – украшение плодов, а запах их несётся к срывающему, как сказал кто-то из описывающих: Не видишь ли лимон – когда явится, Влечёт к себе все очи сияньем И кажется куриным яйцом он нам, Испачканным рукою в шафране.     И были в этом саду всякие плоды, цветы и зелень и благовонные растения – жасмин, бирючина, перец, лаванда и роза, во всевозможных видах своих, и баранья трава, и мирта, и все цветы полностью, всяких сортов. И это был сад несравненный, и казался он смотрящему уголком райских садов: когда входил в него больной, он выходил оттуда, как ярый лев. И не в силах описать его язык, таковы его чудеса и диковинки, которые найдутся только в райских садах; да и как же нет, если имя его привратника – Ридван! Но все же между этими двумя садами – различие. И когда дети купцов погуляли по саду, они сели, погуляв и походив, под одним из портиков в саду и посадили Нур-ад-дина посредине портика…» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.     Восемьсот шестьдесят шестая ночь  Когда же настала восемьсот шестьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что сыновья купцов, когда сели под портиком, посадили Нур-ад-дина посредине портика на ковре из вышитой кожи, и он облокотился на подушку, набитую перьями страусов, верх которой был из беличьего меха, и ему подали веер из перьев страуса, на котором были написаны такие стихи: Вот веер навевает ароматы, Подобные духам, в минуту счастья. Всегда ведёт тот благовонный запах К лицу того, кто славен, благороден.     А потом юноши сняли бывшие на них тюрбаны и одежды и сели, и начали разговаривать и беседовать, соединяя друг с другом концы слов, и каждый из них вглядывался в Нур-ад-дина и смотрел на красоту его облика. И когда они спокойно просидели некоторое время, приблизился к ним чёрный раб, на голове которого была кожаная скатерть для кушанья, уставленная сосудами из хрусталя, так как один из сыновей купцов наказал перед уходом в сад своим домашним, чтобы они прислали её. И было на этой скатерти то, что бегает, и летает, и плавает в морях, – ката, перепёлки, птенцы голубей и ягнята и наилучшая рыба. И когда эту скатерть положили перед юношами, они подошли к ней и поели вдоволь, и, окончив есть, они поднялись от трапезы и вымыли руки чистой водой и мылом, надушённым мускусом, а потом обсушили руки платками, шитыми шёлком и золотыми нитками. И они подали Нур-ад-дину платок, обшитый каймой червонного золота, и он вытер руки, а потом принесли кофе, и юноши выпили сколько кому требовалось и сели за беседу. И вдруг садовник того сада ушёл и вернулся с корзинкой, полной роз, и спросил: «Что вы скажете, господа паши, о цветах?» И кто-то из сыновей купцов сказал: «В них нет дурного, особенно в розах, от них не отказываются». – «Да, – ответил садовник, – но у нас в обычае давать розы только за стихи под вино, и тот, кто хочет их взять, пусть скажет какие-нибудь стихи, подходящие к месту». А сыновей купцов было десять человек, и один из них сказал: «Хорошо! Дай мне, и я скажу тебе стихи, подходящие к месту». И садовник дал ему пучок роз, и юноша взял его и произнёс такие стихи: «Для роз у меня есть место, Они не наскучат вечно. Все прочие цветы – войско, Они же – эмир преславный. Как нет его, так гордятся, Но явится – и смирятся».     Потом садовник подал пучок роз второму, и тот взял его и произнёс такое двустишие: «Вот тебе роза, о мой господин, Мускус напомнит дыханье её. То дева – влюблённый её увидал, И быстро закрылась она рукавом».     И потом садовник подал пучок роз третьему, и тот взял его и произнёс такое двустишие: «Прекрасные розы! Сердце счастливо, видя их, А запах напомнит нам о недде хорошем. И обняли ветки их с восторгом своей листвой, И словно целуют их уста неразлучно».     Потом садовник подал пучок роз четвёртому, и тот взял его и произнёс такое двустишие: «Не видишь ли роз куста, в котором явились нам Столь дивные чудеса, на ветках висящие? Они – как бы яхонты, везде окружённые Кольцом изумрудов, с ярким золотом смешанных».     Потом садовник подал пучок роз пятому, и тот взял его и произнёс такое двустишие: «Изумруда ветви плоды несут, и видимы Плоды на них, как слитки золотые. И как будто капли, что падают с листвы ветвей, — То слезы томных глаз, когда заплачут».     Потом садовник подал пучок роз шестому, и тот взял его и произнёс такое двустишие: «О роза-все дивные красоты в ней собраны, И в ней заключил Аллах тончайшие тайны. Подобна она щекам возлюбленного, когда Отметил их любящий при встрече динаром».     Потом садовник подал пучок роз седьмому, и тот взял его и произнёс такое двустишие: «Вопрошал я: «Чего ты колешься, роза? Кто коснётся шипов твоих, тут же ранен». Отвечала: «Цветов ряды – моё войско, Я султан их и бьюсь шипом, как оружьем».     Потом садовник подал пучок роз восьмому, и тот взял его и произнёс такое двустишие: «Аллах, храни розу, что стала желта, Прекрасна, цветиста и злато напомнит, И ветви храни, что родили её И нам принесли её жёлтые солнца».     Потом садовник подал пучок роз девятому, и тот взял его и произнёс такое двустишие: «Жёлтых роз кусты – влечёт всегда прелесть их К сердцу любящих ликованье и радости. Диво дивное этот малый кустик – напоён он Серебром текучим, и золото принёс он нам».     Потом садовник подал пучок роз десятому, и тот взял его и произнёс такое двустишие: «Ты видишь ли, как войско роз гордится И жёлтыми и красными цветами? Для розы и шипов найду сравненье: То щит златой, и в нем смарагда стрелы».     И когда розы оказались в руках юношей, садовник принёс скатерть для вина и поставил между ними фарфоровую миску, расписанную ярким золотом, и произнёс такие два стиха: «Возвещает заря нам свет, напои же Вином старым, что делает неразумным, Я не знаю – прозрачна так эта влага, — В чаше ль вижу её, иль чашу в ней вижу»     Потом садовник этого сада наполнил и выпил, и черёд сменялся, пока не дошёл до Нур-ад-дина, сына купца Тадж-ад-дина. И садовник наполнил чашу и подал её Нур-ад-дину, и тот сказал: «Ты знаешь, что это вещь, которой я не знаю, и я никогда не пил этого, так как в нем великое прегрешенье и запретил его в своей книге всевластный владыка». – «О господин мой Нур-ад-дин, – сказал садовник сада, – если ты не стал пить вино только из-за прегрешения, то ведь Аллах (слава ему и величие!) великодушен, кроток, всепрощающ и милостив и прощает великий грех. Его милость вмещает все, и да помилует Аллах кого-то из поэтов, который сказал: Каким хочешь будь – Аллах поистине милостив, И коль согрешишь, с тобой не будет дурного. Лишь два есть греха, и к ним вовек ты не подходи; Приданье товарищей[627] и к людям жестокость».     А потом один из сыновей купцов сказал: «Заклинаю тебя жизнью, о господин мой Нур-ад-дин, выпей этот кубок!» И подошёл другой юноша и стал заклинать его разводом, и другой встал перед ним на ноги, и Нур-аддин застыдился и взял у садовника кубок и отпил из него глоток, но выплюнул его и воскликнул: «Оно горькое!» И садовник сказал ему: «О господин мой Нур-ад-дин, не будь оно горьким, в нем не было бы этих полезных свойств. Разве ты не знаешь, что все сладкое, что едят для лечения, кажется вкушающему горьким, а в этом вине – многие полезные свойства и в числе их то, что оно переваривает пищу, прогоняет огорчение и заботу, прекращает ветры, просветляет кровь, очищает цвет лица и оживляет тело. Оно делает труса храбрым и усиливает решимость человека к совокуплению, и если бы мы упомянули все его полезные свойства, изложение, право, бы Затянулось. А кто-то из поэтов сказал: Я пил и прощением Аллаха был окружён, Недуги свои лечил я, чашу держа у губ. Смутили меня – я знал греховность вина давно — Аллаха слова, что в нем полезное для людей».     Потом садовник, в тот же час и минуту, поднялся на ноги и, открыв одну из кладовых под этим портиком, вынул оттуда голову очищенного сахару и, отломив от неё большой кусок, положил его в кубок Нур-ад-дина и сказал: «О господин мой, если ты боишься пить вино из-за горечи, выпей его сейчас, – оно стало сладким». И Нур-ад-дин взял кубок и выпил его, а потом чашу наполнил один из детей купцов и сказал: «О господин мой Нур-ад-дин, я твой раб!» И другой тоже сказал: «Я один из твоих слуг». И поднялся третий и сказал: «Ради моего сердца!» И поднялся ещё один и сказал: «Ради Аллаха, о господин мой Нур-ад-дин, залечи моё сердце». И все десять сыновей купцов не отставали от Нур-ад-дина, пока не заставили его выпить десять кубков – каждый по кубку. А нутро у Нур-ад-дина было девственное – он никогда не пил вина раньше этого часа – и вино закружилось у него в мозгу, и опьяненье его усилилось. И он поднялся на ноги (а язык его отяжелел, и речь его стала непонятной) и воскликнул: «О люди, клянусь Аллахом, вы прекрасны и ваши слова прекрасны, и это место прекрасно, но только в нем недостаёт хорошей музыки. Ведь сказал об этом поэт такие два стиха: Пусти его вкруг в большой и малой чаше, Бери его из рук луны лучистой. Не пей же ты без музыки – я видел, Что даже конь не может пить без свиста».     И тогда поднялся юноша, хозяин сада, и, сев на мула из мулов детей купцов, скрылся куда-то и вернулся. И с ним была каирская девушка, подобная свежему курдюку, или чистому серебру, или динару в фарфоровой миске, или газели в пустыне, и лицо её смущало сияющее солнце: с чарующими глазами, бровями, как изогнутый лук, розовыми щеками, жемчужными зубами, сахарными устами и томными очами; с грудью, как слоновая кость, втянутым животом со свитыми складками, ягодицами, как набитые подушки, и бёдрами, как сирийские таблицы, а между ними была вещь, подобная кошельку, завёрнутому в кусок полотна. И поэт сказал о ней такие стихи: И если б она явилась вдруг многобожникам, Сочли бы её лицо владыкой, не идолом. А если монаху на востоке явилась бы, Оставил бы он восток, пошёл бы на запад он. А если бы в море вдруг солёное плюнула, То стала б вода морская от слюны сладкою.     А другой сказал такие стихи: Прекраснее месяца, глаза насурьмив, она, Как лань, что поймала львят, расставивши сети, Её осенила ночь в прекрасных кудрях её Палаткою из волос, без кольев стоящей. На розах щеки её огонь разжигается Душою расплавленной влюблённых и сердцем, Когда бы красавицы времён её видели, То встали б и крикнули: «Пришедшая лучше!»     А как прекрасны слова кого-то из поэтов: Три вещи мешают посетить нас красавице — Страшны соглядатаи и злые завистники: Сияние лба её, её украшений звон И амбры прекрасной залах в складках одежд её. Допустим, что лоб закрыть она б рукавом могла И снять украшения, но как же ей с потом быть?     И эта девушка была подобна луне, когда она становится полной в четырнадцатую ночь, и было на ней синее платье и зеленое покрывало над блистающим лбом, и ошеломляла она умы и смущала обладателей разума…» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.     Восемьсот шестьдесят седьмая ночь  Когда же настала восемьсот шестьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что садовник того сада привёл юношам девушку, о которой мы говорили, что она до предела красива, прелестна, стройна станом и соразмерна, и как будто о ней хотел сказать поэт: Вот явилась в плаще она голубом к нам, Он лазурным, как неба цвет, мне казался. И, всмотревшись, увидел я в той же одежде Месяц летний, сияющий зимней ночью.     А как прекрасны и превосходны слова другого: Плащом закрывшись, пришла она. Я сказал: «Открой Нам лицо твоё, светоносный месяц, блестящее». Она молвила: «Я боюсь позора!» Сказал я: «Брось! Переменами дней изменчивых не смущайся ты!» Красоты покров подняла она с ланит своих, И хрусталь закапал на яхонты горящие. И решил коснуться устами я щеки её, Чтоб тягаться с ней в день собрания мне не выпало И чтоб первыми среди любящих оказались мы, Кто на суд пришёл в воскресенья день к богу вышнему. И тогда скажу я: «Продли расчёт и заставь стоять Ты подольше нас, чтоб продлился взгляд на любимую!»     И юноша-садовник сказал девушке: «Знай, о владычица красавиц и всех блистающих звёзд, что мы пожевали твоего прихода в это место только для того, чтобы ты развлекала этого юношу, прекрасного чертами, господина моего Нур-ад-дина. И он не приходил к нам в это место раньше сегодняшнего дня». – «О, если бы ты мне сказал об этом раньше, чтобы я принесла то, что у меня есть!» – воскликнула девушка. «О госпожа, я схожу и принесу тебе это», – сказал садовник. И девушка молвила: «Делай как тебе вздумалось!» – «Дай мне что-нибудь, как знак», – сказал садовник. И девушка дала ему платок. И тогда садовник быстро ушёл и отсутствовал некоторое время, а потом вернулся, неся зелёный мешок из гладкого шелка, с двумя золотыми подвесками. И девушка взяла мешок у садовника и развязала его и вытряхнула, и из него выпало тридцать два кусочка дерева, и девушка стала вкладывать кусочки один в другой, мужские в женские и женские в мужские, и, обнажив кисти рук, поставила дерево прямо, и превратилось оно в лютню, полированную, натёртую, изделие индийцев. И девушка склонилась над ней, как мать склоняется над ребёнком, и пощекотала её пальцами руки, и лютня застонала, и зазвенела, и затосковала по прежним местам, и вспомнила она виды, что напоили её, и землю, на которой она выросла и воспиталась. И вспомнила она плотников, которые её вырубили, и лакировщиков, что покрыли её лаком, и купцов, которые её доставили, и корабли, что везли её, и возвысила голос, и закричала, и стала рыдать, и запричитала, и казалось, что девушка спросила её об этом, и она ответила языком обстоятельств, произнося такие стихи: «Была прежде деревом, пристанищем соловьёв, И ветви я с ними наклоняла свои в тоске. Они на мне плакали, я плач их переняла, И тайну мою тот плач теперь сделал явною. Безвинно меня свалил на землю рубящий лес, И сделал меня он лютней стройной, как видите. Но только удар о струны пальцев вещает всем, Что страстию я убита, ею пытаема. И знай, из-за этого все гости застольные, Услышав мой плач, пьянеют, в страсти безумствуют. И вышний владыка их сердца умягчил ко мне, И стали на высшие места возвышать меня, Мой стан обнимает та, кто выше других красой, Газель черноглазая с истомными взорами. И пусть Аллах бдительный нас с нею не разлучит, И пусть не живёт влюблённый, милых бросающий».     И потом девушка немного помолчала, и положила лютню на колени, и склонилась над ней, как мать склоняется над ребёнком. И потом она ударила по струнам на много ладов, и вернулась к первому ладу, и произнесла такие стихи: «О, если б влюблённого, свернув, посетили, То тяжесть с него любви они бы сложили. И вот соловей в кустах с ним перекликается, Как будто влюблённый он, а милый далеко. Проснись же и встань – ведь ночь сближения лунная, И мнится, в миг близости сияют нам зори, Сегодня завистники небрежны, забыв о нас, И струны к усладам нас с тобой призывают. Не видишь ты, для любви здесь четверо собраны: То роза и мирты цвет, гвоздика и ландыш. Сегодня для радости собрались здесь четверо: Влюблённый, прекрасный друг, динар и напиток. Бери же ты счастье в жизни-радости ведь её Исчезнут; останутся лишь слухи и вести».     И Нур-ад-дин, услышав от девушки эти стихи, посмотрел на неё оком любви и едва мог владеть своей душой от великой к пей склонности, и она тоже, так как она посмотрела на всех собравшихся сыновей купцов и на Нурад-дина и увидела, что он среди них – как луна среди звёзд, ибо он был мягок в словах, и изнежен, и совершенен по стройности, соразмерности, блеску и красоте – нежнее ветерка и мягче Таснима, и о нем сказаны такие стихи: Поклянусь щекою и уст улыбкой прекрасных я, И стрелами глаз, колдовством его оперёнными, Нежной гибкостью и стрелою взоров клянусь его, Белизной чела, чернотой волос поклянуся я, И бровями, что прогоняют сон от очей моих, И со мной жестоки в запретах и в повелениях; Скорпионами, что с виска ползут, поклянусь его, И спешат убить они любящих, разлучая с ним; Розой щёк его и пушка я миртой клянуся вам, И кораллом уст и жемчугом зубов его, Стройной ветвью стана, плоды принёсшей прекрасные. То гранат, взрастивший плоды свои на груди его. Поклянусь я задом, дрожащим так, коль он движется, Иль покоен он, и тонкостью боков его; И одежды шёлком, и лёгким нравом клянусь его, И всей красой, которой обладает он. Веет мускусом от его дыханья прекраснейшим, Благовонье ветра напоено ароматом тем, И также солнце светящее не сравнится с ним, И луна обрезком ногтей его нам кажется…»     И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.     Восемьсот шестьдесят восьмая ночь  Когда же настала восемьсот шестьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Нур-ад-дин услышал слова этой девушки и её стихи, ему понравилась их стройность (а он уже склонился от опьянения), и он начал восхвалять её, говоря: «Лютнистка наклонилась к нам Охмелела вдруг от вина она, — И струны молвили её: «Нам речь внушил Аллах, и он…»     И когда Нур-ад-дин проговорил эти слова и сказал свои нанизанные стихи, девушка посмотрела на него оком любви, и увеличилась её любовь и страсть к нему. Она удивилась его красоте, прелести, тонкости его стана и соразмерности и, не владея собой, ещё раз обняла лютню и произнесла такие стихи: «Бранит он меня, когда на него смотрю я, Бежит от меня, а дух мой в руках он «держит. Он гонит меня, но что со мной-он знает, Как будто Аллах поведал ему об этом. Я лик его в ладони начертала И взору: «Утешайся им!» – сказала: Мой глаз ему замены не увидит, И сердце мне не даст пред ним терпенья. О сердце, из груди тебя я вырву! Ведь ты завидуешь, как и другие! И как скажу я сердцу: «О, утешься!» К нему лишь одному стремится сердце».     А когда девушка произнесла эти стихи, Нур-ад-дин удивился красоте её стихотворения, красноречию её слов, нежности её выговора и ясности её языка, и ум его улетел от сильной страсти, тоски и любовного безумия. Он не мог терпеть без неё ни минуты и, наклонившись к ней, прижал её к груди, и она тоже бросилась к нему и вся оказалась близ него. Она поцеловала его между глаз, а он поцеловал её в уста, сжав сначала её стан, и начал играть с нею, целуясь, как клюются голубки. И девушка повернулась к нему и стала делать с ним то же, что он делал с нею, и присутствующие обезумели и поднялись на ноги, и Нур-ад-дин застыдился и снял с неё руку. А потом девушка взяла лютню и, ударив по струнам на много ладов, вернулась к первому ладу и произнесла такие стихи: «Вот луна, что меч обнажает век, когда сердится, А смотря, она над газелями издевается. Вот владыка мой, чьи прелести – войска его, И в сражении нам копьё напомнит стан его. Коль была бы нежность боков его в душе его, Не обидел бы он влюблённого, не греюил бы он. О жестокость сердца и бока нежность! Не можете ль Поменяться местом-туда оттуда сдвинуться? О хулитель мой, за любовь к нему будь прощающим! Ведь тебе остаться с красой его, и погибнуть-мне!»     И Пур-ад-дин, услышав слова девушки и её дивно нанизанные стихи, наклонился к ней в восторге, и он не владел умом от сильного удивления. А потом он произнёс такие стихи: «За солнце её я счёл-она мне привиделась, Пожар её пламени пылает в душе моей. Что стоит ей знак подать нам иль нас приветствовать Концами прекрасных пальцев и головой кивнуть? Увидел он лик её блестящий, и молвил он, Смущённый красой её, что выше красы самой: «Не это ли та, в кого влюблён так безумно ты? Поистине, ты прощён!» И молвил я: «Это та, Что бросила стрелы глаз в меня и не сжалилась Над тем, как унижен я, и сломлен, и одинок». И сделался я души лишённым, и я влюблён, Рыдаю и плачу я весь день и всю ночь теперь».     И когда Нур-ад-дин окончил свои стихи, девушка удивилась его красноречию и тонкости и, взяв лютню, ударила по ней самыми лучшими движениями и снова перебрала все напевы, а потом она произнесла такие стихи: «Твоего лица поклянусь я жизнью, о жизнь души, — Я тебя не брошу, лишусь надежды или не лишусь! Коль суров ты будешь, то призрак твой со мной сблизится, А уйдёшь когда, развлечёт меня о тебе мечта. О очей моих избегающий! Ведь знаешь ты, Что не кто иной, лишь любовь к тебе, теперь мне друг, Твои щеки – розы, слюна твоя – вина струя, Не захочешь ли подарить мне их здесь в собрании?»     Нур-ад-дин пришёл от декламации девушки в величайший восторг и удивился ей величайшим удивлением, а потом он ответил на её стихи такими стихами: «Едва показала лик мне солнца она в ночи, Как скрылся сейчас же полный месяц на небесах, Едва лишь явила утра оку чело своё, Сейчас же заря стала быстро бледнеть. Заимствуй у токов слез моих непрерывность их, Предание о любви ближайшим путём веди. Нередко говаривал я той, что разит стрелой: «Потише со стрелами – ведь в страхе душа моя». И если потоки слез моих я произведу От Нила, то страсть твоя исходит из Малака Сказала: «Все деньги дай!» Ответил я ей: «Бери!» Сказала: «И сон твой также!» Я ей: «Возьми из глаз!»     И когда девушка услышала слова Нур-ад-дина и его прекрасное изъяснение, её сердце улетело, и ум её был ошеломлён, и юноша завладел всем её сердцем. И она прижала его к груди и начала целовать его поцелуями, подобными клеванью голубков, и юноша тоже отвечал ей непрерывными поцелуями, но преимущество принадлежит начавшему прежде. А кончив целовать Нур-ад-дина» девушка взяла лютню и произнесла такие стихи: «Горе, горе мне от упрёков вечных хулителя! На него ль другим, иль ему на горе мне сетовать? О покинувший! Я не думала, что придётся мне Унижения выносить в любви, коль ты стал моим. Ты жестоким был с одержимым страстью в любви его, И открыла я всем хулителям, как унизилась. Ведь вчера ещё порицала я за любовь к тебе, А сегодня всех, кто испытан страстью, прощаю я. И постигнет если беда меня от тебя вдали, То, зовя Аллаха, тебя я кликну, о Али!»     А окончив своё стихотворение, девушка произнесла ещё такие два стиха: «Влюблённые сказали: «Коль не даст он нам Своей слюны напиться влагой сладостной, Мы миров владыке помолимся», – ответит он» И все о нем мы скажем вместе: «О Али!»     И Нур-ад-дин, услышав от этой девушки такие слова и нанизанные стихи, удивился красноречию её языка и поблагодарил её за изящество и разнообразие её речей, а девушка, когда услышала похвалы Нур-ад-дина, поднялась в тот же час и минуту на ноги и сняла с себя бывшие на ней одежды и украшения и, обнажившись от всего этого, села Нур-ад-дину на колени и стала целовать его между глаз и целовать родинки на его щеках. Она подарила ему все, что было на ней…» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.     Восемьсот шестьдесят девятая ночь  Когда же настала восемьсот шестьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка подарила Нур-ад-дину все, что на ней было, и сказала: „Знай, о возлюбленный моего сердца, что подарок – по сану дарящего“. И Нур-ад-дин принял от неё это и затем возвратил ей подарок обратно и стал её целовать в рот, щеки и в глаза, а когда это окончилось (вечен только живой, самосущий, наделяющий и павлина и сову!), Нур-ад-дин поднялся от своего места и встал на ноги, и девушка спросила его: „Куда, о мой господин?“ – „В дом моего отца“, – ответил Нур-ад-дин. И сыновья купцов стали заклинать его, чтобы он спал у них, но Нур-ад-дин отказался и, сев на своего мула, поехал и ехал до тех пор, пока не достиг дома своего отца. И его мать поднялась для него и сказала: «О дитя моё, какова причина твоего отсутствия до этого времени? Клянусь Аллахом, ты расстроил меня и твоего отца своим отсутствием, и наше сердце было занято тобою!» И затем его мать подошла к нему, чтобы поцеловать его в рот, и почувствовала запах вина и воскликнула: «О дитя моё, как это, после молитвы и набожности, ты стал пить вино и ослушался того, в чьих руках творение и повеленье!» «И когда они разговаривали, вдруг пришёл его отец, и Нур-ад-дин бросился на постель и лёг. „Что это такое с Нур-ад-дином?“ – спросил его отец. И мать его сказала: „У него как будто заболела голова от воздуха в саду“. И тогда отец Нур-ад-дина подошёл к нему, чтобы спросить, что у него болит и поздороваться с ним, и почувствовал от него запах вина. А этот купец, по имени Таджад-дин, не любил тех, кто пьёт вино, и он сказал своему сыну: „Горе тебе, о дитя моё, разве твоя глупость дошла до того, что ты пьёшь вино!“ И, услышав слова своего отца, Нур-ад-дин поднял руку, будучи пьян, и ударил его, и, по предопределённому велению, удар пришёлся в правый глаз его отца, и он вытек ему на щеку, и отец Нурад-дина упал на землю, покрытый беспамятством, и пролежал без чувств некоторое время. И на него побрызгали розовой водой, и он очнулся от обморока и хотел побить Нур-ад-дина, но его мать удержала его. И Тадж-аддин поклялся разводом с его матерью, что, когда настанет утро, Нур-ад-дину обязательно отрубят правую руку. И когда мать Пур-ад-дина услышала слова его отца, её грудь стеснилась, и она испугалась за сына. Она до тех пор уговаривала его отца и успокаивала его сердце, пока Тадж-ад-дина не одолел сон, и, подождав, пока взошла луна, она подошла к своему сыну (а его опьянение уже прошло) и сказала ему: «О Нур-ад-дин, что это за скверное дело ты сделал с твоим отцом?» – «А что я сделал с моим отцом?» – спросил Нур-ад-дин. И его мать сказала: «Ты ударил его рукой по правому глазу, и он вытек ему на щеку, и твой отец поклялся разводом, что, когда настанет утро, он обязательно отрубит тебе правую руку». И Нур-ад-дин стал раскаиваться в том, что из-за него произошло, когда не было ему от раскаянья пользы, и его мать сказала: «О дитя моё, это раскаянье тебе не поможет, и тебе следует сейчас же встать и бежать, ища спасения твоей души. Скрывайся, когда будешь выходить, пока не дойдёшь до кого-нибудь из твоих друзей, а там подожди и посмотри, что сделает Аллах. Он ведь изменяет одни обстоятельства за другими». И потом мать Нур-ад-дина отперла сундук с деньгами и, вынув оттуда мешок, в котором было сто динаров, сказала сыну: «О дитя моё, возьми эти динары и помогай себе ими в том, что для тебя полезно, а когда они у тебя выйдут, о дитя моё, пришли письмо и уведоми меня, чтобы я прислала тебе другие. И когда будешь присылать мне письма, присылай сведения о себе тайно: может быть, Аллах определит тебе облегчение, и ты вернёшься в свой дом». И потом она простилась с Нур-ад-дином и заплакала сильным плачем, больше которого нет, а Нур-аддин взял у матери мешок с динарами и хотел уходить. И он увидел большой мешок, который его мать забыла возле сундука (а в нем была тысяча динаров), и взял его, и, привязав оба мешка к поясу, вышел из своего переулка. И он направился в сторону Булака, раньше чем взошла заря. И когда наступило утро и люди поднялись, объявляя единым Аллаха, владыку открывающего, и все вышли туда, куда направлялись, чтобы раздобыть то, что уделил им Аллах, Нур-ад-дин уже достиг Булака. И он стал ходить по берегу реки и увидел корабль, с которого были спущены мостки, и люди спускались и поднимались по ним, а якорей у корабля было четыре, и они были вбиты в землю. И Нур-ад-дин увидел стоявших матросов и спросил их: «Куда вы едете?» – «В город Искандарию», – ответили матросы. «Возьмите меня с собой», – сказал Нур-ад-дин. И матросы ответили: «Приют, уют и простор тебе, о юноша, о красавец!» И тогда Нур-ад-дин в тот же час и минуту поднялся и пошёл на рынок и купил то, что ему было нужно из припасов, ковров и покрывал, и вернулся на корабль, а корабль был уже снаряжён к отплытию. И когда Нур-ад-дин взошёл на корабль, корабль простоял с ним лишь недолго и в тот же час и минуту поплыл, и этот корабль плыл до тех пор, пока не достиг города Рушейда. И когда туда прибыли, Нур-ад-дин увидел маленькую лодку, которая шла в Искандарию, и сел в неё и, пересекши пролив, ехал до тех пор, пока не достиг моста, называемого мост Джами. И Нур-ад-дин вышел из лодки и вошёл через ворота, называемые Ворота Лотоса, и Аллах оказал ему покровительство, и не увидел его никто из стоявших у ворот. И Нур-ад-дин шёл до тех пор, пока не вошёл в город Искандарию…» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.     Ночь, дополняющая до восьмисот семидесяти  Когда же настала ночь, дополняющая до восьмисот семидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Нур-ад-дин вошёл в город Искандарию и увидел, что это город с крепкими стенами и прекрасными местами для прогулок. И он услаждает обитателей и внушает желание в нем поселиться, и ушло от него время зимы с её холодом, и пришло время весны с её розами; цветы в городе расцвели, деревья покрылись листьями, плоды в нем дозрели и каналы стали полноводны. И это город, прекрасно построенный и расположенный, и жители его – солдаты из лучших людей. Когда запираются его ворота, обитатели его в безопасности, и о нем сказаны такие стихи: Сказал однажды я другу, Чьи речи красноречивы: «Искандарию опишешь?» Он молвил: «Дивная крепость!» Спросил я: «Прожить в ней можно ль?» Он молвил: «Коль дует ветер», И сказал кто-то из поэтов: Искандария – вот крепость, Где воды так нежны вкусом.     Прекрасна в ней близость милых, Коль вороны не напали, И Нур-ад-дин пошёл по этому городу и шёл до тех пор, пока не пришёл на рынок столяров, а потом пошёл на рынок менял, потом – на рынок торговцев сухими плодами, потом – на рынок фруктовщиков, потом – на рынок москательщиков, и он все дивился этому городу, ибо качества его соответствовали его имени. И когда он шёл по рынку москательщиков, вдруг один человек, старый годами, вышел из своей лавки и, пожелав Нур-ад-дину мира, взял его за руку и пошёл с ним в своё жилище. И Нур-ад-дин увидал красивый переулок, подметённый и политый, и веял в нем ветер, и был приятен, и осеняли его листья деревьев. В этом переулке было три дома, и в начале его стоял дом, устои которого утвердились в воде, а стены возвысились до облаков небесных, и подмели двор перед этим домом, и полили его, и вдыхали запах цветов те, кто подходил к нему, и встречал их ветерок, точно из садов блаженства, и начало этого переулка было выметено и полито, а конец – выложен мрамором. И старец вошёл с Нур-ад-дином в этот дом и предложил ему кое-чего съестного, и они стали есть, и когда Нур-ад-дин покончил с едой, старец спросил его: «Когда было прибытие из города Каира в этот город?» – «О батюшка, сегодня ночью», – ответил Нур-ад-дин. «Как твоё имя?» – спросил старец. И Нур-ад-дин ответил: «Али Нурад-дин». И тогда старец воскликнул: «О дитя моё, о Нурад-дин, тройной развод для меня обязателен! Пока ты Оудешь находиться в этом городе, не расставайся со мной, и я отведу тебе помещение, в котором ты будешь жить». – «О господин мой шейх, увеличь моё знакомство с тобой», – сказал Нур-ад-дин. И старец молвил: «О дитя моё, знай, что я в каком-то году пришёл в Каир с товарами и продал их там и купил других товаров. И мне понадобилась тысяча динаров и их отвесил за меня твой отец Тадж-ад-дин, не зная меня, и он не написал о них свидетельства, и ждал этих денег, пока я не вернулся в этот город и не отослал их ему с одним из моих слуг, и с ними подарок. Я видел тебя, когда ты был маленький, и если захочет великий Аллах, я отчасти воздам тебе за то, что твой отец для меня сделал». И когда Нур-ад-дин услышал эти слова, он проявил радость и улыбнулся и, вынув мешок, в котором была тысяча динаров, подал его старику и сказал: «Возьми их к себе на хранение, пока я не куплю на них каких-нибудь товаров, чтобы торговать ими». И потом Нур-ад-дин провёл в городе Искандарии несколько дней, и он каждый день гулял по какой-нибудь улице, ел, пил, наслаждался и веселился, пока не вышла сотня динаров, которую он имел при себе на расходы. И он пошёл к старику москательщику, чтобы взять у него сколько-нибудь из тысячи динаров и истратить их, и не нашёл его в лавке, и тогда он сел в лавке, ожидая, пока старик вернётся. И он начал смотреть на купцов и поглядывал направо и налево. И когда он так сидел, вдруг приехал на рынок персиянин, который сидел верхом на муле, а сзади него сидела девушка, похожая на чистое серебро, или на палтус в водоёме, или на газель в пустыне. Её лицо смущало сияющее солнце, и глаза её чаровали, а грудь походила на слоновую кость; у неё были жемчужяые зубы, втянутый живот и ноги, как концы курдюка, и была она совершенна по красоте, прелести, тонкости стана и соразмерности, как сказал о ней кто-то: И будто сотворена она, как желал бы ты, — В сиянье красы-не длинной и не короткою. Краснеет в смущенье роза из-за щеки её, И ветви смущает стан с плодами расцветшими. Как месяц, лицо её, как мускус, дыхание, Как ветвь, её стан, и нет ей равной среди людей. И кажется, вымыта жемчужной водой она, И в каждом из её членов блещет луна красы.     И персиянин сошёл с мула и свёл на землю девушку, а потом он кликнул посредника и, когда тот предстал перед ним, сказал ему: «Возьми эту девушку и покричи о ней на рынке». И посредник взял девушку и вывел её па середину рынка. Он скрылся на некоторое время и вернулся, неся скамеечку из чёрного дерева, украшенную белой слоновой костью, и поставил скамеечку на землю, и посадил на неё девушку, а потом он поднял покрывало с её лица, и явилось из-под него лицо, подобное дейлемскому щиту или яркой звезде, и была эта девушка подобна луне, когда она становится полной в четырнадцатую ночь, и обладала пределом блестящей красоты, как сказал о ней поэт: Соперничал с ней красою месяц по глупости Пристыженный он ушёл, от гнева расколотый. А дерево бана, коль со станом сравнять её, Пусть руки погибнут той, кто будет дрова носить!     А как хороши слова поэта: Скажи прекрасной в покрывале с золотом: «Что ты сделала с мужем праведным и набожным?» Покрывала блеск и лица сиянье, им скрытого, Обратили в бегство войска ночей своей яркостью. И пришёл когда мой неслышно взор, чтобы взгляд украсть, Метнули стражи ланит её звездой в него.     И посредник спросил купцов: «Сколько вы дадите за жемчужину водолаза и за газель, ускользнувшую ог ловца?» И один из купцов сказал: «Она моя за сто динаров!» А другой сказал: «За двести динаров». А третий сказал: «За триста динаров». И купцы до тех пор пабавляли цену за эту девушку, пока не довели её до девятисот и пятидесяти, и продажа задерживалась только из-за предложения и согласия…»[628] И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.     Восемьсот семьдесят первая ночь  Когда же настала восемьсот семьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что купцы набавляли за девушку, пока её цена не дошла до девятисот пятидесяти динаров. И тогда посредник подошёл к персиянину, её господину, и сказал ему: «Цена за твою невольницу дошла до девятисот пятидесяти динаров. Продашь ли ты её, а мы получим для тебя деньги?» – «А девушка согласна на это? – спросил персиянин. – Мне хочется её уважить, так как я заболел во время этого путешествия, и девушка прислуживала мне наилучшим образом. Я поклялся, что продам её лишь тому, кому она захочет и пожелает, и оставлю её продажу в её руках. Спроси же её, и если она скажет: „Согласна“, продай её кому она пожелает, а если скажет: „Нет“, не продавай. И посредник подошёл к девушке и сказал: «О влады» чица красавиц, знай, что твой господин оставил дело продажи в твоих руках, а цена за тебя дошла до девятисот пятидесяти динаров; позволишь ли ты мне тебя продать?» – «Покажи мне того, кто хочет меня купить, прежде чем заключать сделку», – сказала девушка посреднику. И тот подвёл её к одному из купцов, и был это старик, престарелый и дряхлый. И девушка смотрела на него некоторое время, а потом обернулась к посреднику и сказала: «О посредник, что ты – бесноватый или твой разум поражён?» – «Почему, о владычица красавиц, ты говоришь мне такие слова?» – спросил посредник. И девушка воскликнула: «Разве дозволяет тебе Аллах продать меня этому дряхлому старику, о жене которого сказаны такие стихи: Она говорит, сердясь в изнеженности своей (А раньше звала меня к тому, что не вышло): «Не можешь когда сойтись со мною, как муж с женой, Тогда не брани меня, коль станешь рогатым. И кажется мне твой айр по мягкости восковым, И как я ни тру его рукою, он гнётся».     И сказано ещё об его айре: Спит мой айр (как презрен он и несчастен!) Всякий раз как сойтись хочу я с любимым. А когда я один сижу в моем доме, Ищет айр мой сражения, ищет боя.     И сказано ещё об этом айре: Мой айр – нехороший, он очень жесток, И мирно встречает он чтящих его. Как сплю, он встаёт, а как встану, он спит. Аллах, не помилуй того, кто с ним добр!»     И когда старшина купцов услышал от девушки эту безобразную насмешку, он разгневался великим гневом, больше которого нет, и сказал посреднику: «О сквернейший из посредников, ты привёл к нам на рынок злосчастную невольницу, которая дерзит мне и высмеивает меня среди купцов!» И тогда посредник взял девушку, и ушёл от него, и сказал девушке: «О госпожа, не будь невежливой: старик, которого ты высмеяла, – старшина рынка и надсмотрщик за ценами[629], и купцы советуются с ним». И девушка засмеялась и произнесла такие стихи: «Всем судьям в век наш следует истинно — И это судьям всем обязательно — Повесить вали на воротах его И плёткою надсмотрщика выпороть».     И потом девушка сказала посреднику: «Клянусь Аллахом, я не буду продана этому старику, продавай меня другому! Может быть, ему сделается передо мной стыдно, и он продаст меня ещё кому-нибудь, и я стану работницей, а мне не подобает мучить себя работой, раз я узнала, что решать с моей продажей предоставлено мне». И посредник ответил ей: «Слушаю и повинуюсь!» И он пошёл с нею к одному человеку из больших купцов и, дойдя до этого человека, сказал ей: «О госпожа, продать мне тебя этому моему господину, Шериф-ад-дину, за девятьсот пятьдесят динаров?» И девушка посмотрела на него и увидела, что это старик, но борода у него крашеная, и сказала посреднику: «Бесноватый ты, что ли, или твой разум повреждён, что ты продаёшь меня этому умирающему старику? Что я – очёсок пакли или обрывок лохмотьев, что ты водишь меня от одного старика к другому, и оба они подобны стене, грозящей свалиться, или ифриту, сражённому падающей звездой. Что касается первого, то язык обстоятельств говорит словами того, кто сказал: Хотел я поцеловать в уста, но промолвила: «О нет, я клянусь творцом всех тварей из ничего, Охоты у меня нет до белых твоих седин». Ужели при жизни мне набьют уже хлопком рот?     А как прекрасны слова поэта: Сказали: «Белизна волос – блестящий свет, Величием и блеском лик покроет», Но вот покрыла седина мне голову, И я хотел бы не лишиться мрака. И когда б была борода седого страницею Грехов его, все ж он белой бы не выбрал.     Но ещё лучше слова другого: Вот гость к голове моей явился – бесстыдный гость, И лучше меча поступки, если он явится. Уйди, с белизной твоей, в которой нет белизны, Ты чёрен в глазах моих от многих твоих обид!     А что до другого, то он человек порочный и сомнительный и чернит лик седины. Покрасив седину, он совершил сквернейшее преступление, и сказал о нем язык его обстоятельств такие стихи: Сказала: «Ты седину покрасил!» Ответил я: «Её от тебя хотел я скрыть, о мой слух и взор!» Она засмеялась и сказала: «Вот диво то! Подделка умножилась, проникла и в волосы».     А как хороши слова поэта: О ты, что красишь чёрным седину свою, Чтобы молодость тебе вновь досталась на долгий срок, Покрась ты их лишь раз моею участью — Ручаюсь я, что краска не сойдёт, тебе».     И когда старик, выкрасивший себе бороду, услышал от девушки такие слова, он разгневался великим гневом, больше которого нет, и сказал посреднику: «О сквернейший из посредников, ты привёл сегодня к нам на рынок глупую невольницу, которая объявляет дураками всех, кто есть на рынке, одного за другим, и осмеивает их стихами и пустыми словами!» И потом этот купец вышел из своей лавки и ударил посредника по лицу. И посредник взял девушку и пошёл с нею обратно, рассерженный, и воскликнул: «Клянусь Аллахом, я в жизни не видел невольницы более бесстыдной, чем ты! Ты сегодня обрезала мой достаток и свой достаток, и возненавидели меня из-за тебя все купцы!» И их увидел на дороге один купец и прибавил за девушку десять динаров (а звали этого купца Шихаб-аддин), и посредник попросил у девушки разрешения продать её, и она сказала: «Покажи мне его, я на него посмотрю и спрошу его про одну вещь. Если эта вещь есть у него в доме, – я продамся ему, а если нет, то – нет». И посредник оставил её и, подойдя к купцу, сказал ему: «О господин мой Шихаб-ад-дин, знай, что эта невольница сказала мне, что она тебя спросит об одной вещи, и если эта вещь у тебя есть, девушка будет тебе продана. Ты слышал, что она говорила купцам, твоим товарищам…» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.