Книга Бриг «Артемида» читать онлайн (Владислав Крапивин)

.»

Поль, оглядываясь на Гришу, понес енотика кнопу Жужу. Тот жил теперь на Гришиной постели. Вернее, на общей постели мальчишек – они иногда

укладывались вдвоем на койку, а чаще вытаскивали плоский тюфяк и одеяло с подушкой (то есть теперь уже с двумя) на палубу и устраивались

там (и реяли над ними среди звезд марсели, брамсели и бом-брамсели). Сейчас кноп Жужу, раскинув веревочные ножки, лежал на одеяле и смотрел

стеклянными бусинками на потолок – по доскам пробегали зигзаги солнечной ряби. Павлушка посадил енотика кнопу под мышку. Жужу, кажется,

заулыбался. Павлушка лег щекой на одеяло рядом с кнопом и енотиком, виновато глянул на Гришу («Я только чуть-чуть…») и прикрыл глаза. Такое

с ним случалось иногда: вдруг приткнется где-нибудь и уснет в одну секунду. Не надолго, на полчаса, но крепко…

А кноп Жужу по-прежнему беззаботно смотрел на солнечные зигзаги. Может, он теперь и не помнил, кто его сделал. Гриша же… он-то все равно

помнил – про все, что случилось тогда. И по-прежнему не смотрел при встречах на Вялого. Жаль его было и стыдно встречаться глазами…

А однажды вечером, когда шли, оставляя к югу большой остров Гаити (тот, где правил полвека назад черный император Дессалин), Гриша услышал

песню. Пели, как всегда, на баке. Гриша теперь не ходил по вечерам на бак, и сейчас он устроился с Павлушкой на тюфяке у фальшборта, но

песня-то была слышна везде – не только на бриге, а, наверно, на милю вокруг:

Ой да ты кали-и-инушка…

Что ты нынче рано цветешь…

Гриша не поверил себе: пел Семен Вялый! Как он мог петь перед теми, кто сделал с ним _такое_? Как он вообще мог петь,

_после_того,_что_было_? Гриша не понимал… А может, как раз в том и дело, что_не_понимал?_ Может, на самом-то деле ничего страшного не

случилось? Надо все передумать заново и… забыть? Но думать заново не хотелось. Не о том были главные мысли. Главное – это Павлушка.

"Пресвятая Богородица, помоги ему и мне. _Нам_вместе_…"

И сейчас, над уснувшим Павлушкой, Гриша провел пальцами по его волосам и пошел наружу. Царапало беспокойство: на палубе остался деревянный

мусор, надо убрать, а то – непорядок…

В тесном коридорчике кормовой надстройки все двери были закреплены открытыми – от духоты. И теперь Гриша услышал голоса – капитана, доктора

и мичмана Сезарова. На судне слова вообще-то всегда разносились звучно – как внутри большущей гитары, – а теперь казались особенно

громкими. Может быть, потому, что… про него, про Гришу? Наверняка собеседники думали, что Гриша с Павлушкой где-нибудь на марсе или на

палубе, чего им сидеть в тесной клетушке! И не приглушали разговора.

Говорил доктор:

– …Но Николай Константинович, он же вовсе не трус. Тот случай во время шквала говорит о многом. И в урагане он держался не хуже взрослых. К

тому же и не ленив, помогает матросам как может…

– Петр Афанасьевич, вы правы. Но я не ожидал встретить в мальчике этакой… склонности к меланхолии, что ли… Большинство мальчишек… я помню

себя… были бы счастливы без оглядки отправиться через океан, к незнакомым землям. А мой… подопечный… он словно все время оглядывается

назад…

– В первом плавании тоскуют порой и взрослые мужчины, – заметил мичман Сезаров.

– Разумеется, – досадливо согласился Гарцунов.