МАЯКОВСКИЙ В. В. ХОРОШО! Поэма

8

Холод большой.
               Зима здоровА.
Но блузы
         прилипли к потненьким.
Под блузой коммунисты.
                       Грузят дрова.
На трудовом субботнике.
Мы не уйдём,
             хотя
                  уйти
имеем
      все права.
В наши вагоны,
               на нашем пути,
наши
     грузим
            дрова.
Можно
      уйти
           часа в два, —
но мы -
        уйдём поздно.
Нашим товарищам
                наши дрова
нужны:
       товарищи мёрзнут.
Работа трудна,
               работа
                      томит.
За неё
       никаких копеек.
Но мы
      работаем,
                будто мы
делаем
       величайшую эпопею.
Мы будем работать,
                   всё стерпя,
чтоб жизнь,
            колёса дней торопя,
бежала
       в железном марше
в наших вагонах,
                 по нашим степям,
в города
         промёрзшие
                    наши.

«Дяденька,
           что вы делаете тут,
столько
        больших дядЕй?»
— Что?
       Социализм:
                  свободный труд
свободно
         собравшихся людей.

9

Перед нашею
            республикой
                        стоят богатые.
                                       Но как постичь её?
И вопросам
           разнедоумённым
                          нЕт числа:
что это
        за нация такая
                       «социалистичья»,
и что это за
             «соци-
                    алистическое отечество»?

«Мы
    восторги ваши
                  понять бессильны.
Чем восторгаются?
                  Про что поют?
Какие такие
            фрукты-апельсины
растут
       в большевицком вашем
                            раю?
Что вы знали,
              кроме хлеба и воды, —
с трудом
         перебиваясь
                     со дня на день?
Такого отечества
                 такой дым
разве уж
         настолько приятен?
За что вы
          идёте,
                 если велят -
                              «воюй»?
Можно
      быть
           разорванным бОмбищей,
можно
      умереть
              за землю за свою,
но как
       умирать
               за общую?
Приятно
        русскому
                 с русским обняться, —
но у вас
         и имя
               «Россия»
                        утеряно.
Что это за
           отечество
                     у забывших об нации?
Какая нация у вас?
                   Коминтерина?
Жена,
      да квартира,
                   да счёт текущий —
вот это -
          отечество,
                     райские кущи.
Ради бы
        вот
            такого отечества
мы понимали б
              и смерть
                       и молодечество».
Слушайте,
          национальный трутень, —
день наш
         тем и хорош, что труден.
Эта песня
          песней будет
наших бед,
           побед,
                  буден.

10

Политика -
           проста.
                   Как воды глоток.
Понимают
         ощерившие
                   сытую пасть,
что если
         в Россиях
                   увязнет коготок,
всей
     буржуазной птичке -
                         пропАсть.
Из «сюртЭ женерАль»,
                     из «интЕллидженс сЕрвис»,
«дефензивы»
            и «сигуранцы»
выходит
        разная
               сволочь и стерва,
шьёт
     шинели
            цвета серого,
бомбы
      кладёт
             в ранцы.
Набились в трюмы,
                  палубы обсели
на деньги
          вербовочного Агентства.
В Новороссийск
               плывут из Марселя,
из Дувра
         плывут к Архангельску.
С песней,
          с виски,
сыты по-свински.
Килями
       вскопаны
воды холодные.
Смотрят
        перископами
лодки подводные.
Плывут крейсера,
снаряды соря.
И
миноносцы
с минами носятся.
А
  поверх
         всех
с пушками
          чудовищной длинноты
сверх-
       дредноуты.
Разными
        газами
               воняя гадко,
тучи
     пропеллерами выдрав,
с авиаматки
            на авиаматку
пе-
    ре-
       пархивают «гидро».
Послал
       капитал
               капитанов учёных.
Горло
      нащупали
               и стискивают.
Ткнёшься
         в Белое,
                 ткнёшься
                          в Чёрное,
в Каспийское,
              в Балтийское, —
куда
     корабль
ни тычется,
            конец
катаниям.
Стоит
      морей владычица,
бульдожья
          Британия.
Со всех концов
блокады кольцо
и пушки
        смотрят в лицо.
— Красным не нравится?!
                        Им
                           голоднО?!
Рыбкой
       наедитесь,
                  пойдя
                        на дно. —
А кому
       на суше
               грабить охота,
те
   с кораблей
              сходили пехотой.
— На море потопим,
на суше
        потопаем. —
Чужими
       руками
              жар гребя,
дым
    отечества
              пускают
                      пострелины —
выставляют
           впереди
                   одураченных ребят,
баронов
        и князей недорасстрелянных.
Могилы копайте,
гроба копите —
Юденича
        рати
прут
     на Питер.
В обозах
         Еды вкУснятся,
консервы -
           пуд.
Танков
       гусеницы
на Питер
         прут.
От севера
          идёт
               адмирал Колчак,
сибирский
          хлеб
               сапогом толча.
Рабочим на расстрел,
                     поповнам на утехи,
с ним
      идут
           голубые чехи.
Траншеи,
         машинами выбранные,
сапёрами
         Крым
              перекопан, —
Врангель
         крупнокалиберными
орудует
        с Перекопа.
Любят
      полковников
                  сентиментальные леди.
Полковники
           любят
                 поговорить на обеде.
— Я
    иду, мол,
              (прихлёбывает виски),
а на меня
          десяток
                  чудовищ
                          большевицких.
Раз — одного,
              другого -
                        ррраз, —
кстати,
        как дэнди,
                   и девушку спас. —
Леди,
      спросите
               у мерина сивого —
он
   как Мурманск
                разизнасиловал.
Спросите,
          как —
Двина-река,
кровью
       крашенная,
трупы
      вЫтая,
с кладью
         страшною
шла
    в Ледовитый.
Как храбрецы
             расстреливали кучей
коммуниста
           одного,
                   да и тот скручен.
Как офицерА
            его
                величества
бежали
       от выстрелов,
                     берег вычистя.
Как над серыми
               хатами
                      огненные перья
и руки
       холёные
               туго
                    у горл.
Но...
      «итс э лонг уэй
                      ту Типерери,
итс э лонг уэй
               ту го!»
На первую
          республику
                     рабочих и крестьян,
сверкая
        выстрелами,
                    штыками блестя,
гнали
      армии,
             флоты катили
богатые мира,
              и эти
                    и те…
Будьте вы прокляты,
                    прогнившие
                               королевства и демократИи,
со своими
          подмоченными
                       «фратэрнитЭ» и «эгалитЭ»!
Свинцовый
          льётся
                 на нас
                        кипяток.
Одни мы -
          и спрятаться негде.
«Янки
      дудль
            кип ит об,
Янки дудль дэнди».
Посреди
        винтовок
                 и орудий голосища
Москва -
         островком,
                    и мы на островке.
Мы -
     голодные,
               мы -
                    нищие,
с Лениным в башке
                  и с наганом в руке.

11

Несётся
        жизнь,
               овеевая,
проста,
        суха.
Живу
     в домах Стахеева я,
теперь
       Веэсэнха.
Свезли,
        винтовкой звякая,
богатых
        и кассы.
Теперь здесь
             всякие
и люди
       и классы.
Зимой
      в печурку-пчёлку
суют
     тома шекспирьи.
Зубами
       щёлкают, —
картошка -
           пир им.
А летом
        слушают асфальт
с копейками
            в окне:
— Трансваль,
             Трансваль,
страна моя,
ты вся
       горишь
              в огне! —
Я в этом
         каменном
                  котле
варюсь,
        и эта жизнь —
и бег, и бой,
              и сон,
                     и тлен —
в домовьи
          этажи
отражена
         от пят
                до лба,
грозою
       омываемая,
как отражается
               толпа
идущими
        трамваями.
В пальбу
         присев
                на корточки,
в покой
        глазами к форточке,
чтоб было
          видней,
я
  в комнатёнке-лодочке
проплыл
        три тыщи дней.

12

Ходят
      спекулянты
                 вокруг Главтопа.
Обнимут,
         зацелуют,
                   убьют за руп.
Секретарши
           ответственные
                         валенками топают.
За хлебными
            карточками
                       стоят лесорубы.
Много
      дела,
мало
     горя им,
фунт
     — целый! —
первой категории.
Рубят,
       липовый
чай
    выкушав.
— Мы
     не Филипповы,
мы -
     привыкши.
Будет
      обед,
            будет
                  ужин, —
белых бы
         вон
             отбить от ворот.
Есть захотелось,
                 пояс -
                        потуже,
в руки винтовку
                и
                  на фронт. —
А
  мимо —
незаменимый,
Стуча
      сапогом,
идёт за пайком —
Правление
          выдало
урюк
     и повидло.
Богатые -
          ловче,
едят
     у Зунделовича.
Ни щей,
        ни каш —
бифштекс
         с бульоном,
хлеб
     ваш,
полтора миллиона.
Учёному
        хуже:
фосфор
       нужен,
масло
      на блюдце.
Но,
    как нАзло,
есть революция,
а нету
       масла.

Они
    научные.
Напишут,
         вылечат.
Мандат, собственноручный,
Анатоль Васильича.
Где
    хлеб
         да мясА,
придут
       на час к вам.
Читает
       комиссар
мандат Луначарского:
«Так...
        сахар...
                 так...
                        жирок вам.
Дров...
        берёзовых...
                     посуше поленья…
и шубу
       широкого
                потребленья.
Я вас,
       товарищ,
                спрашиваю в упор.
Хотите -
         берите
                головной убор.
Приходит
         каждый
с разной блажью.
Берите
       пока што
ногу
     лошажью!»

Мех
    на глаза,
как баба-яга,
идут
     назад
на трёх ногах.

13

Двенадцать
           квадратных аршин жилья.
Четверо
        в помещении —
Лиля,
      Ося,
           я
и собака
         Щеник.
Шапчонку
         взял
              оборванную
и вытащил салазки.
— Куда идёшь? -
                В уборную
иду.
     На Ярославский.
Как парус,
           шуба
                на весу,
воняет
       козлом она.
В санях
        полено везу,
забрал
       забор разломанный.
Полено -
         тушею,
твёрже камня.
Как будто
          вспухшее
колено
       великанье.
Вхожу
      с бревном в обнимку.
Запотел,
         вымок.
Важно
      и чинно
строгаю перочинным.
Нож -
      ржа.
Режу.
      Радуюсь.
В голове
         жар
подымает градус.
Зацветают луга,
май
    поёт
         в уши —
это
    тянется угар
из-под чёрных вьюшек.
Четверо сосулек
свернулись,
            уснули.
Приходят
         люди,
ходят,
       будят.
Добудились еле —
с углей
        угорели.
В окно -
         сугроб.
                 Глядит горбат.
Не вымерзли покамест?
Морозы
       в ночь
              идут, скрипят
снегами-сапогами.
Небосвод,
          наклонившийся
                        на комнату мою,
морем
      заката
             облИт.
По розовой
           глади
                 мОря,
на юг -
        тучи-корабли.
За гладь,
          за розовую,
бросать якоря,
туда,
      где берёзовые
дрова
      горят.
Я
  много
        в тёплых странах плутал.
Но только
          в этой зиме
понятной
         стала
               мне
                   теплота
любовей,
         дружб
               и семей.
Лишь лёжа
          в такую вот гололедь,
зубами
       вместе
             проляскав —
поймёшь:
         нельзя
                на людей жалеть
ни одеяло,
          ни ласку.
Землю,
       где воздух,
                  как сладкий морс,
бросишь
        и мчишь, колеся, —
но землю,
          с которою
                    вместе мёрз,
вовек
      разлюбить нельзя.

14

Скрыла
       та зима,
                худа и строга,
всех,
      кто нАвек
                 ушёл ко сну.
Где уж тут словам!
                   И в этих
                            строках
боли
     волжской
              я не коснусь.
Я
  дни беру
           из ряда дней,
что с тыщей
            дней
                 в родне.
Из серой
         полосы
                деньки,
их гнали
         годы-
               водники —
не очень
         сытенькие,
не очень
        голодненькие.
Если
     я
       чего написал,
если
     чего
          сказал —
тому виной
           глаза-небеса,
любимой
        моей
             глаза.
Круглые
        да карие,
горячие
        до гари.
Телефон
        взбесился шалый,
в ухо
      грохнул обухом:
карие
      глазища
              сжала
голода
       опухоль.
Врач наболтал —
чтоб глаза
           глазели,
нужна
      теплота,
нужна
      зелень.
Не домой,
          не на суп,
а к любимой
            в гости,
две
    морковинки
               несу
за зелёный хвостик.
Я
  много дарил
              конфект да букетов,
но больше
          всех
               дорогих даров
я помню
        морковь драгоценную эту
и пол-
       полена
              берёзовых дров.
Мокрые,
        тощие
под мышкой
           дровинки,
чуть
     потолще
средней бровинки.
Вспухли щёки.
Глазки -
         щёлки.
Зелень
       и ласки
вЫходили глазки.
Больше
       блюдца,
смотрят
        революцию.

Мне
    легше, чем всем, —
я
Маяковский.
Сижу
     и ем
кусок
      конский.
Скрип -
        дверь,
               плача.
Сестра
       младшая.
— Здравствуй, Володя!
— Здравствуй, Оля!
— Завтра новогодие —
нет ли
       соли? —
Делю,
      в ладонях вешаю
щепотку
        отсыревшую.
Одолевая
         снег
              и страх,
скользит сестра,
                идёт сестра,
бредёт
       трёхвёрстной Преснею
солить
       картошку пресную.
Рядом
      мороз
шёл
    и рос.
Затевал
        щекотку —
отдай
      щепотку.
Пришла,
       а соль
              не вАлится —
примёрзла
          к пальцам.
За стенкой
           шарк:
«Иди,
      жена,
продай
       пиджак,
купи
     пшена».
Окно, -
        с него
идут
     снега,
мягка
      снегов
тиха
     нога.
Бела,
      гола
столиц
       скала.
Прилип
       к скале
лесов
      скелет.
И вот
      из-за леса
                 небу в шаль
вползает
         солнца
                вша.
Декабрьский
            рассвет,
                     измождённый
                                 и поздний,
встаёт
       над Москвой
                   горячкой тифозной.
Ушли
     тучи
к странам
          тучным.
За тучей
         берегом
лежит
      Америка.
Лежала,
       лакала
кофе,
      какао.
В лицо вам,
           толще
                свиных причуд,
круглей
        ресторанных блюд,
из нищей
         нашей
               земли
                     кричу:
Я
  землю
        эту
            люблю.
Можно
      забыть,
             где и когда
пузы растил
            и зобы,
но землю,
          с которой
                    вдвоём голодал, —
нельзя
       никогда
               забыть!