Глава VIII. Голубой воришка (Илья Ильф и Евгений Петров)

<o:p> </o:p>

     Завхоз  2-го  дома  Старсобеса был застенчивый ворюга. Все

существо его протестовало против краж, но не красть он не  мог.

Он  крал,  и  ему  было  стыдно.  Крал  он постоянно, постоянно

стыдился, и поэтому  его  хорошо  бритые  щечки  всегда  горели

румянцем   смущения,   стыдливости,  застенчивости  и  конфуза.

Завхоза звали Александром Яковлевичем, а  жену  его — Александрой

Яковлевной. Он называл ее Сашхен, она звала его Альхен. Свет не

видывал еще такого голубого воришки, как Александр Яковлевич.

     Он  был  не  только  завхозом,  но  и  вообще  заведующим.

Прежнего за грубое обращение с воспитанницами сняли с работы  и

назначили капельмейстером симфонического оркестра. Альхен ничем

не   напоминал  своего  невоспитанного  начальника.  В  порядке

уплотненного рабочего дня он принял на себя управление домом  и

с  пенсионерками  обращался  отменно  вежливо,  проводя  в доме

важные реформы и нововведения.

     Остап    Бендер    потянул    тяжелую    дубовую     дверь

воробьяниновского  особняка и очутился в вестибюле. Здесь пахло

подгоревшей кашей. Из верхних помещений неслась  разноголосица,

похожая  на отдаленное "ура" в цепи. Никого не было, и никто не

появился. Вверх двумя маршами вела дубовая лестница с  лаковыми

некогда ступенями. Теперь в ней торчали только кольца, а медных

прутьев, прижимавших когда-то ковер к ступенькам, не было.

     "Предводитель    команчей    жил,    однако,    в   пошлой

роскоши", — думал Остап, поднимаясь наверх.

     В первой же комнате, светлой и просторной, сидели в кружок

десятка полтора седеньких старушек в платьях из  наидешевейшего

туальденора  мышиного  цвета. Напряженно вытянув шеи и глядя на

стоявшего в центре цветущего мужчину, старухи пели:

    Слышен  звон  бубенцов  издалека. 

    Это   тройки   знакомый разбег…

    А вдали простирался широ-о-ко

    Белым саваном искристый снег!..

 Предводитель   хора,   в   серой   толстовке  из  того  же

туальденора и в  туальденоровых  брюках,  отбивал  такт  обеими

руками и, вертясь, покрикивал:

     — Дисканты,  тише!  Кокушкина,  слабее! Он увидел Остапа,

но,  не  в  силах   удержать   движения   своих   рук,   только

недоброжелательно    посмотрел   на   вошедшего   и   продолжал

дирижировать. Хор с усилием загремел, как сквозь подушку:

     Та-та-та,  та-та-та,   та-та-та,   То-ро-ром,   ту-ру-рум,

ту-ру-рум...

     — Скажите,  где    здесь    можно    видеть    товарища

завхоза? — вымолвил Остап, прорвавшись в первую же паузу.

     — А в чем дело, товарищ?

     Остап подал дирижеру руку и дружелюбно спросил:

     — Песни  народностей?  Очень   интересно.   Я   инспектор

пожарной охраны. Завхоз застыдился.

     — Да,  да, — сказал  он,  конфузясь, — это  как раз кстати. Я

даже доклад собирался писать.

     — Вам нечего  беспокоиться, — великодушно  заявил  Остап,-я

сам напишу доклад. Ну, давайте смотреть помещение.

     Альхен  мановением руки распустил хор, и старухи удалились

мелкими радостными шажками.

     — Пожалуйте  за  мной, --  пригласил  завхоз.  Прежде  чем

пройти  дальше,  Остап  уставился  на  мебель первой комнаты. В

комнате стояли: стол, две садовые скамейки  на  железных  ногах

(на  спинке  одной  из  них было глубоко вырезано имя "Коля") и

рыжая фисгармония.

     — В этой комнате примусов не зажигают? Временные  печи  и

тому подобное?

     — Нет,  нет.  Здесь  у  нас  занимаются  кружки: хоровой,

драматический, изобразительных искусств и музыкальный...

     Дойдя  до   слова   "музыкальный",   Александр   Яковлевич

покраснел.  Сначала  запылал  подбородок,  потом  лоб  и  щеки.

Альхену было очень стыдно. Он давно уже продал все  инструменты

духовой капеллы. Слабые легкие старух все равно выдували из них

только  щенячий  визг. Было смешно видеть эту громаду металла в

таком беспомощном положении. Альхен не мог не украсть  капеллу.

И теперь ему было очень стыдно.

     На  стене,  простершись  от  окна  до  окна, висел лозунг,

написанный белыми буквами на куске туальденора мышиного цвета:

     "Духовой оркестр — путь к коллективному творчеству".

     — Очень  хорошо,-сказал  Остап,-комната   для   кружковых

занятий никакой опасности в пожарном отношении не представляет,

Перейдем дальше.

     Пройдя фасадные комнаты воробьяниновского особняка быстрым

аллюром,  Остап  нигде  не  заметил  орехового  стула с гнутыми

ножками, обитого светлым  английским  ситцем  в  цветочках.  По

стенам  утюженного  мрамора  были  наклеены приказы по дому № 2

Старсобеса.  Остап  читал  их,  время  от   времени   энергично

спрашивая: "Дымоходы прочищаются регулярно? Печи в порядке?" И,

получая исчерпывающие ответы, двигался дальше.

     Инспектор  пожарной  охраны  усердно  искал в доме хотя бы

один уголок, представляющий опасность в пожарном отношении,  но

в  этом  отношении  вce  было  благополучно.  Зато розыски были

безуспешны. Остап входил в спальни. Старухи при  его  появлении

вставали  и  низко  кланялись.  Здесь  стояли  койки, устланные

ворсистыми, как  собачья  шерсть,  одеялами,  с  одной  стороны

которых  фабричным  способом  было  выткано  слово  "Ноги". Под

кроватями стояли сундучки, выдвинутые по инициативе  Александра

Яковлевича,  любившего  военную  постановку дела, ровно на одну

треть.

     Все в доме № 2 поражало глаз своей чрезмерной скромностью:

и меблировка,  состоявшая  исключительно  из  садовых  скамеек,

привезенных   с   Александровского,   ныне  имени  Пролетарских

субботников, бульвара, и базарные керосиновые лампочки, и самые

одеяла с пугающим словом "Ноги".  Но  одно  лишь  в  доме  было

сделано крепко и пышно: это были дверные пружины.

     Дверные   приборы  были  страстью  Александра  Яковлевича.

Положив великие труды, он  снабдил  все  без  исключения  двери

пружинами  самых  разнообразных  систем  и  фасонов. Здесь были

простейшие пружины в виде железной штанги. Были духовые пружины

с медными цилиндрическими насосами. Были приборы на  блоках  со

спускающимися  увесистыми дробовыми мешочками. Были еще пружины

конструкций  таких  сложных,  что  собесовский  слесарь  только

удивленно   качал   головой.   Все   эти  цилиндры,  пружины  и

противовесы обладали могучей силой. Двери захлопывались с такою

же стремительностью, как дверцы мышеловок. От работы механизмов

дрожал весь  дом.  Старухи  с  печальным  писком  спасались  от

набрасывавшихся  на них дверей, но убежать удавалось не всегда.

Двери настигали беглянок и толкали  их  в  спину,  а  сверху  с

глухим карканьем уже спускался противовес, пролетая мимо виска,

как ядро.

     Когда   Бендер   с   завхозом  проходили  по  дому,  двери

салютовали страшными ударами.

     За   всем   этим   крепостным   великолепием   ничего   не

скрывалось — стула   не   было.   В  поисках  пожарной  опасности

инспектор  попал  в  кухню.  Там,  в  большом  бельевом  котле,

варилась  каша,  запах  которой  великий комбинатор учуял еще в

вестибюле. Остап покрутил носом и сказал:

     — Это что, на машинном масле?

     — Ей-богу, на чистом сливочном! — сказал Альхен, краснея

до слез. — Мы на ферме покупаем. Ему было очень стыдно.

     — Впрочем,      это      пожарной      опасности       не

представляет,-заметил Остап.

     В  кухне  стула  тоже  не  было. Была только табуретка, на

которой сидел повар в переднике и колпаке из туальденора.

     — Почему это у вас все наряды серого цвета, да и  кисейка

такая,   что   ею  только  окна  вытирать?  Застенчивый  Альхен

потупился еще больше.

     — Кредитов отпускают в недостаточном количестве.

     Он был противен самому себе. Остап  сомнительно  посмотрел

на него и сказал:

     — К   пожарной  охране,  которую  я  в  настоящий  момент

представляю, это не относится. Альхен испугался.

     — Против пожара, — заявил он, — у нас все меры приняты.  Есть

даже пеногон-огнетушитель "Эклер".

     Инспектор,  заглядывая  по  дороге  в  чуланчики, неохотно

проследовал к огнетушителю.  Красный  жестяной  конус,  хотя  и

являлся  единственным  в  доме  предметом,  имеющим отношение к

пожарной охране, вызвал в инспекторе особое раздражение.

     — На толкучке покупали?

     И, не дождавшись ответа как громом пораженного  Александра

Яковлевича,  снял "Эклер" со ржавого гвоздя, без предупреждения

разбил капсулю  и  быстро  повернул  конус  кверху.  Но  вместо

ожидаемой  пенной  струи конус выбросил из себя тонкое шипение,

напоминавшее старинную  мелодию  "Коль  славен  наш  господь  в

Сионе".

     — Конечно,   на   толкучке,--   подтвердил   Остап   свое

первоначальное мнение и повесил продолжавший петь  огнетушитель

на  прежнее место. Провожаемые шипением, они пошли дальше. "Где

он может быть? — думал Остап.-Это мне начинает не  нравиться".  И

он  решил  не покидать туальденорового чертога до тех пор, пока

не узнает все.

     За то время, покуда инспектор и завхоз лазали по чердакам,

входя во  все  детали  противопожарной  охраны  и  расположения

дымоходов, 2-й дом Старсобеса жил обыденной своей жизнью.

     Обед  был готов. Запах подгоревшей каши заметно усилился и

перебил все  остальные  кислые  запахи,  обитавшие  в  доме.  В

коридорах зашелестело. Старухи, неся впереди себя в обеих руках

жестяные  мисочки  с  кашей,  осторожно  выходили  из  кухни  и

садились  обедать  зa  общий  стол,  стараясь  не  глядеть   на

развешанные  в  столовой  лозунги, сочиненные лично Александром

Яковлевичем и художественно выполненные Александрой Яковлевной.

Лозунги были такие:

<o:p> </o:p>

     "ПИЩА-ИСТОЧНИК ЗДОРОВЬЯ"

     "ОДНО ЯЙЦО  СОДЕРЖИТ СТОЛЬКО ЖЕ ЖИРОВ, СКОЛЬКО 1/2 ФУНТА МЯСА"

     "ТЩАТЕЛЬНО ПЕРЕЖЕВЫВАЯ ПИЩУ, ТЫ ПОМОГАЕШЬ ОБЩЕСТВУ" И

     "МЯСО — ВРЕДНО"

<o:p> </o:p>

     Все эти святые слова будили  в  старухах  воспоминания  об

исчезнувших   еще   до  революции  зубах,  о  яйцах,  пропавших

приблизительно в ту же пору, о мясе, уступающем в смысле  жиров

яйцам,  а  может  быть, и об обществе, которому они были лишены

возможности помогать, тщательно пережевывая пищу.

     Кроме старух, за столом сидели Исидор Яковлевич,  Афанасий

Яковлевич,  Кирилл  Яковлевич, Олег Яковлевич и Паша Эмильевич.

Ни возрастом, ни полом эти  молодые  люди  не  гармонировали  с

задачами  социального  обеспечения, зато четыре Яковлевича были

юными братьями Альхена, а Паша Эмильевич-двоюродным племянником

Александры Яковлевны. Молодые люди, самым  старшим  из  которых

был  32-летний  Паша  Эмильевич,  не  считали свою жизнь в доме

собеса чем-либо ненормальным. Они жили в  доме  на  старушечьих

правах, у них тоже были казенные постели с одеялами, на которых

было  написано  "Ноги",  облачены  они  были,  как и старухи, в

мышиный туальденор, но благодаря молодости и силе они  питались

лучше воспитанниц. Они крали в ломе все, что не успевал украсть

Альхен.   Паша   Эмильевич  мог  слопать  в  один  присест  два

килограмма тюльки, что он однажды и сделал,  оставив  весь  лом

без обеда.

     Не  успели  старухи  основательно  распробовать  кашу, как

Яковлевичи  вместе  с  Эмильевичем,  проглотив  свои  порции  и

отрыгиваясь,  встали  из-за  стола  и  пошли  в кухню на поиски

чего-либо удобоваримого. Обед продолжался. Старушки загомонили:

     — Сейчас нажрутся, станут песни орать!

     — А Паша Эмильевич сегодня утром стул из красного  уголка

продал. С черного хода вынес перекупщику,

     — Посмотрите,  пьяный  сегодня  придет...  В  эту  минуту

разговор   воспитанниц   был   прерван   трубным    сморканьем,

заглушившим  даже  все  продолжающееся  пение  огнетушителя,  и

коровий голос начал:

     — … бретение...

     Старухи, пригнувшись и не оборачиваясь на стоявший в  углу

на  мытом  паркете  громкоговоритель, продолжали есть, надеясь,

что их минет чаша сия. Но громкоговоритель бодро продолжал:

     — Евокрррахххх  видусо...  ценное  изобретение.  Дорожный

мастер  Мурманской  железной дороги товарищ Сокуцкий, — Самара,

Орел,  Клеопатра,  Устинья,   Царицын,   Клементий,   Ифигения,

Йорк,- Со-куц-кий...

     Труба с хрипом втянула в себя воздух и насморочным голосом

возобновила передачу:

     — … изобрел  световую  сигнализацию на снегоочистителях.

Изобретение одобрено Доризулом, — Дарья, Онега, Раймонд...

     Старушки серыми утицами поплыли  в  свои  комнаты.  Труба,

подпрыгивая  от  собственной мощи, продолжала бушевать в пустой

комнате:

     — … А теперь прослушайте новгородские частушки...

     Далеко-далеко,  в  самом  центре  земли,   кто-то   тронул

балалаечные струны, и черноземный Баттистини запел:

     На  стене клопы сидели И на солнце щурились, Фининспектора

узрели — Сразу окочурились...

     В центре земли эти частушки вызвали бурную деятельность. В

трубе послышался  страшный  рокот.  Не  то  это  были  громовые

аплодисменты, не то начали работать подземные вулканы.

     Между тем помрачневший инспектор пожарной охраны спустился

задом по чердачной лестнице и, снова очутившись в кухне, увидел

пятерых  граждан,  которые  прямо  руками  выкапывали  из бочки

кислую капусту и обжирались ею. Ели они в молчании. Одни только

Паша Эмильевич по-гурмански крутил головой  и,  снимая  с  усов

капустные водоросли, с трудом говорил:

     — Такую капусту грешно есть помимо водки.

     — Новая партия старушек? — спросил Остап.

     — Это  сироты, — ответил  Альхен, выжимая плечом инспектора

из кухни и исподволь грозя сиротам кулаком.

     — Дети Поволжья? Альхен замялся.

     — Тяжелое наследье царского режима? Альхен развел руками:

мол, ничего не поделаешь, раз такое наследие.

     — Совместное  воспитание  обоих  полов по комплексному

методу?

     Застенчивый  Александр  Яковлевич тут же, без промедления,

пригласил пожарного инспектора отобедать чем бог послал.

     В этот день  бог  послал  Александру  Яковлевичу  на  обед

бутылку   зубровки,   домашние   грибки,  форшмак  из  селедки,

украинский борщ с мясом первого сорта, курицу с рисом и  компот

из сушеных яблок.

     — Сашхен,- сказал   Александр   Яковлевич,- познакомься   с

товарищем из губпожара.

     Остап артистически раскланялся с хозяйкой дома  и  объявил

ей такой длиннющий и двусмысленный комплимент, что даже не смог

довести  его  до  конца.  Сашхен  --  рослая дама, миловидность

которой    была    несколько     обезображена     николаевскими

полубакенбардами, тихо засмеялась и выпила с мужчинами.

     — Пью за ваше коммунальное хозяйство!-воскликнул Остап.

     Обед  прошел весело, и только за компотом Остап вспомнил о

цели своего посещения.

     — Отчего,-спросил он,-в вашем  кефирном  заведении  такой

скудный инвентарь?

     — Как же,-заволновался Альхен,-а фисгармония?

     — Знаю,  знаю,  вокс гуманум. Но посидеть у вас со вкусом

абсолютно не на чем. Одни садовые лоханки.

     — В  красном   уголке   есть   стул,- обиделся   Альхен,--

английский стул. Говорят, еще от старой обстановки остался.

     — — А я, кстати, не видел вашего красного уголка. Как он

в смысле пожарной охраны? Не подкачает? Придется посмотреть.

     — Милости просим.

     Остап  поблагодарил  хозяйку за обед и тронулся. В красном

уголке примусов не разводили, временных печей не было, дымоходы

были  в  исправности  и  прочищались  регулярно,  но  стула,  к

непомерному  удивлению Альхена, не было. Бросились искать стул.

Заглядывали под кровати и под скамейки, отодвинули для  чего-то

фисгармонию,   допытывались   у   старушек,   которые  опасливо

поглядывали на Пашу Эмильевича, но стула так и не  нашли.  Паша

Эмильевич  проявил  в  розыске  стула  большое усердие. Все уже

успокоились, а Паша  Эмильевич  все  еще  бродил  по  комнатам,

заглядывал  под  графины,  передвигал  чайные жестяные кружки и

бормотал:

     — Где же он может быть?  Сегодня  он  был,  я  видел  его

собственными глазами! Смешно даже.

     — Грустно, девицы, — ледяным голосом сказал Остап.

     — Это просто смешно! — нагло повторял Паша Эмильевич.

     Но  тут певший все время пеногон-огнетушитель "Эклер" взял

самое верхнее фа, на что способна одна лишь  народная  артистка

республики  Нежданова,  смолк  на  секунду  и с криком выпустил

первую пенную струю, залившую потолок и сбившую с головы повара

туальденоровый колпак. За  первой  струей  пеногон-огнетушитель

выпустил   вторую   струю   туальденорового  цвета,  повалившую

несовершеннолетнего  Исидора  Яковлевича.  После  этого  работа

"Эклера" стала бесперебойной.

     К месту происшествия ринулись Паша Эмильевич, Альхен и все

уцелевшие Яковлевичи.

     — Чистая работа! — сказал Остап.- Идиотская выдумка!

     Старухи,  оставшись  с  Остапом  наедине,  без начальства,

сейчас же стали заявлять претензии:

     — Брательников в доме поселил. Обжираются.

     — Поросят молоком кормит, а нам кашу сует.

      — Все из дому повыносил.

     — Спокойно, девицы, — сказал Остап, отступая, это к  вам  из

инспекции  труда  придут. Меня сенат не уполномочил. Старухи не

слушали.

     — А Пашка-то Мелентьевич, этот стул  он  сегодня  унес  и

продал. Сама видела.

     — Кому? — закричал Остап.

     — Продал  --  и все. Мое одеяло продать хотел. В коридоре

шла ожесточенная борьба с огнетушителем. Наконец,  человеческий

гений  победил,  и  пеногон, растоптанный железными ногами Паши

Эмильевича, выпустил последнюю вялую струю и затих навсегда.

     Старух послали мыть пол. Инспектор пожарной охраны пригнул

голову и, слегка покачивая бедрами, подошел к Паше Эмильевичу.

     — Один мой  знакомый, — сказал  Остап  веско, тоже  продавал

государственную  мебель.  Теперь  он  пошел в монахи — сидит в

допре.

     — Мне ваши беспочвенные  обвинения  странны, заметил  Паша

Эмильевич, от которого шел сильный запах пенных струи.

     — Ты   кому   продал  стул? — спросил  Остап  позванивающим

шепотом.

     Здесь  Паша   Эмильевич,   обладавший   сверхъестественным

чутьем,  понял,  что  сейчас  его  будут бить, может быть, даже

ногами.

     — Перекупщику,-- ответил он.

     — Адрес?

     — Я его первый раз в жизни видел.

     — Первый раз в жизни?

     — Ей-богу.

     — Набил   бы   я   тебе   рыло,--   мечтательно   сообщил

Остап, — только  Заратустра  не  позволяет.  Ну, пошел к чертовой

матери.

     Паша Эмильевич искательно улыбнулся и стал отходить.

     — Ну, ты, жертва аборта, — высокомерно сказал  Остап,- отдай

концы, не отчаливай. Перекупщик что, блондин, брюнет?

     Паша  Эмильевич стал подробно объяснять. Остап внимательно

его выслушал и окончил интервью словами:

     — Это, безусловно, к пожарной охране не относится.

     В коридоре к уходящему Бендеру подошел застенчивый  Альхен

и дал ему червонец.

     — Это сто четырнадцатая статья Уголовного кодекса,-сказал

Остап, — дача  взятки  должностному лицу при исполнении служебных

обязанностей.

     Но  деньги  взял  и,   не   попрощавшись   с   Александром

Яковлевичем,  направился  к  выходу.  Дверь, снабженная могучим

прибором, с натугой растворилась и дала Остапу под зад толчок в

полторы тонны весом.

     — Удар  состоялся,- сказал   Остап,   потирая   ушибленное

место, — заседание продолжается! 

Похожие статьи:

Проза → Глава III. Швейк перед судебными врачами (Похождения Швейка. Роман. Я. Гашек)

Проза → УИЛЬЯМ ФОЛКНЕР. ОСКВЕРНИТЕЛЬ ПРАХА. Необычный детектив

Проза → Глава II. Бравый солдат Швейк в полицейском управлении (Похождения Швейка. Роман. Я. Гашек)

Проза → Глава IV. Швейка выгоняют из сумасшедшего дома (Похождения Швейка. Роман. Я. Гашек)

Проза → ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. В ТЫЛУ. Глава I. Вторжение бравого солдата Швейка в мировую войну (Похождения Швейка. Роман. Я. Гашек)