Глава XXX. В театре Колумба (Илья Ильф и Евгений Петров)

     Ипполит Матвеевич постепенно становился подхалимом.  Когда

он смотрел на Остапа, глаза его приобретали голубой жандармский

оттенок.

     В   комнате   Иванопуло   было  так  жарко,  что  высохшие

воробьяниновские  стулья  потрескивали,  как  дрова  в  камине.

Великий комбинатор отдыхал, подложив под голову голубой жилет.

     Ипполит   Матвеевич   смотрел   в  окно.  Там,  по  кривым

переулкам,  мимо  крошечных   московских   садов,   проносилась

гербовая  карета.  В  черном  ее  лаке  попеременно  отражались

кланяющиеся прохожие: кавалергард с медной  головой,  городские

дамы  и  пухлые белые облачка. Громя мостовую подковами, лошади

понесли  карету  мимо  Ипполита  Матвеевича.  Он  отвернулся  с

разочарованием.

     Карета   несла  на  себе  герб  МКХ,  предназначалась  для

перевозки мусора, и ее дощатые стенки ничего не отражали.

     На козлах сидел бравый старик с  пушистой  седой  бородой.

Если бы Ипполит Матвеевич знал, что кучер не кто иной, как граф

Алексей   Буланов,   знаменитый  гусар-схимник,  он,  вероятно,

окликнул бы  старика,  чтобы  поговорить  с  ним  о  прелестных

прошедших временах.

     Граф  Алексей  Буланов  был  сильно  озабочен. Нахлестывая

лошадей,  он  грустно  размышлял  о  бюрократизме,  разъедающем

ассенизационный  подотдел, из-за которого графу вот уже полгода

как не выдавали положенного по гендоговору спецфартука.

     — Послушайте, — сказал вдруг великий комбинатор, — как  вас

звали в детстве?

     — А зачем вам?

     — Да так! Не знаю, как вас называть. Воробьяниновым звать

вас надоело,  а  Ипполитом Матвеевичем — слишком кисло. Как же

вас звали? Ипа?

     — Киса, — ответил Ипполит Матвеевич, усмехаясь.

     — Конгениально.   Так,   вот    что,    Киса, — посмотрите,

пожалуйста, что у меня на спине. Болит между лопатками.

     Остап  стянул  через  голову рубашку "ковбой". Перед Кисой

Воробьяниновым открылась обширная спина  захолустного  Антиноя,

спина очаровательной формы, но несколько грязноватая.

     — Ого, — сказал Ипполит Матвеевич, — краснота какая-то.

     Между    лопатками   великого   комбинатора   лиловели   и

переливались нефтяной радугой синяки странных очертаний.

     — Честное слово, цифра восемь! — воскликнул Воробьянииов. --

Первый раз вижу такой синяк.

     — А другой цифры нет? — спокойно спросил Остап.

     — Как будто бы буква Р.

     — Вопросов больше не имею. Все понятно. Проклятая  ручка!

Видите, Киса, как я страдаю, каким опасностям подвергаюсь из-за

ваших  стульев.  Эти  арифметические знаки нанесены мне большой

самопадающей ручкой с пером номер восемьдесят шесть, Нужно  вам

заметать,  что  проклятая  ручка  упала на мою спину в ту самую

минуту, когда я погрузил  руки  во  внутренность  редакторского

стула. А вы, ничего-то вы толком не умеете. Изнуренковский стул

кто  изгадил  так, что мне потом пришлось за вас отдуваться? Об

аукционе я ужи не говорю. Нашли время  для  кобеляжа!  В  вашем

возрасте  кобелировать просто вредно! Берегите свое здоровье!..

То ли дело я! За  мною — стул  вдовицы.  За  мною-два  щукинских.

Изнуренковский  стул  в конечном итоге сделал я! В редакцию и к

Ляпису я ходил! И только один-единственный стул  вы  довели  до

победного  конца, да и то при помощи нашего священного врага --

архиепископа.

     Неслышно ступая  по  комнате  босыми  ногами,  технический

директор вразумлял покорного Кису.

     Стул,  исчезнувший в товарном дворе Октябрьского вокзала,

по-прежнему  оставался  темным  пятном  на   сверкающем   плане

концессионных работ. Четыре стула в театре Колумба представляли

верную  добычу.  Но  театр уезжал в поездку по Волге с тиражным

пароходом "Скрябин" и  сегодня  показывал  премьеру  "Женитьбы"

.последним спектаклем сезона. Нужно было решить — оставаться ли в

Москве для розысков пропавшего в просторах Каланчевской площади

стула,  или выехать вместе с труппой в гастрольное турне. Остап

склонялся к последнему.

     — А то, может быть, разделимся?  --  спросил  Остап.--  Я

поеду  с  театром,  а  вы  оставайтесь и проследите за стулом в

товарном дворе.

     Но Киса так трусливо моргал седыми ресницами, что Остап не

стал продолжать.

     — Из двух зайцев, — сказал он, — выбирают  того,  который

пожирнее.  Поедем вместе. Но расходы будут. велики. Нужны будут

деньги. У меня осталось шестьдесят рублей У вас сколько? Ах,  я

и   забыл!  В  ваши  годы  девичья  любовь  так  дорого  стоит!

Постановляю: сегодня мы идем в театр на премьеру "Женитьбы". Не

забудьте надеть фрак. Если стулья еще на месте и их не  продали

за   долги   соцстраху,   завтра   же   мы  выезжаем.  Помните,

Воробьянинов, наступает последний акт комедии  "Сокровище  моей

тещи". Приближается финита-ля-комедия, Воробьянинов! Не дышите,

мой  старый друг! Равнение на рампу! О, моя молодость! О, запах

кулис! Сколько воспоминаний! Сколько интриг! Сколько таланту  я

показал  в  свое  время в роли Гамлета! Одним словом, заседание

продолжается!

     Из экономии шли в театр пешком. Еще было совсем светло, но

фонари уже сияли лимонным светом. На  глазах  у  всех  погибала

весна.  Пыль  гнала ее с площадей, жаркий ветерок оттесняя ее в

переулок. Там старушки приголубливали красавицу и  пили  с  ней

чай   во   двориках,   за  круглыми  столами.  Но  жизнь  весны

кончилась — в люди ее не пускали. А ей так хотелось  к  памятнику

Пушкина,  где  уже  прогуливались  молодые  люди в пестреньких

кепках,  брюках-дудочках,   галстуках   "собачья   радость"   и

ботиночках "джимми".

     Девушки,  осыпанные  лиловой  пудрой,  циркулировали между

храмом МСПО и кооперативом "Коммунар" (между б. Филипповым и б.

Елисеевым).  Девушки  внятно  ругались.  В  этот  час  прохожие

замедляли  шаги,  но не только потому, что Тверская становилась

тесна. Московские лошади были не лучше старгородских:  они  так

же   нарочно   постукивали   копытами   по   торцам   мостовой.

Велосипедисты бесшумно летели со стадиона  "Юных  пионеров",  с

первого  большого  междугородного  матча. Мороженщик катил свой

зеленый сундук,  полный  майского  грома,  боязливо  косясь  на

милиционера;  но  милиционер,  скованный  светящимся семафором,

которым регулировал уличное движение, был не опасен.

     Во  всей  этой  сутолоке  двигались  два  друга.  Соблазны

возникали на каждом шагу. В крохотных обжорочках на виду у всей

улицы  жарили шашлыки карские, кавказские и филейные. Горячий и

пронзительный дым восходил  к  светленькому  небу.  Из  пивных,

ресторанчиков и кино "Великий немой" неслась струнная музыка, У

трамвайной остановки горячился громкоговоритель.

     Нужно  было торопиться. Друзья вступили в гулкий вестибюль

театра Колумба.

     Воробьянинов бросился к кассе и прочел расценку на места.

     — Все-таки, — сказал  он, --  очень  дорого.  Шестнадцатый

ряд — три рубля.

     — Как    я    не    люблю, — заметил   Остап, — этих   мещан,

провинциальных простофиль! Куда вы полезли? Разве вы не видите,

что это касса?

     — Ну а куда же? Ведь без билета не пустят!

     — Киса, вы пошляк. В каждом благоустроенном  театре  есть

два  окошечка.  В окошечко кассы обращаются только влюбленные и

богатые  наследники.  Остальные  граждане   (их,   как   можете

заметить, подавляющее большинство) обращаются непосредственно в

окошечко администратора.

     И действительно, перед окошечком кассы стояло человек пять

скромно одетых людей. Возможно, это были богатые наследники или

влюбленные.   Зато  у  окошечка  администратора  господствовало

оживление. Там стояла цветная очередь. Молодые люди, в фасонных

пиджаках и брюках того покроя, который провинциалу может только

присниться, уверенно размахивали  записочками  от  знакомых  им

режиссеров,   артистов,   редакций,   театрального   костюмера,

начальника района милиции и прочих, тесно связанных  с  театром

лиц,  как  то: членов ассоциации теа-- и кинокритиков, общества

"Слезы бедных матерей", школьного совета "мастерской  циркового

эксперимента"   и   какого-то  "Фортинбраса  при  Умслопогасе".

Человек восемь стояли с записками от Эспера Эклеровича.

     Остап врезался в  очередь,  растолкал  фортинбрасовцев  и,

крича:  "Мне  только справку, вы не видите, что я даже калош не

снял", пробился к окошечку и заглянул внутрь.

     Администратор трудился, как грузчик. Светлый. брильянтовый

пот орошал его жирное лицо. Телефон тревожил  его  поминутно  и

звонил  с  упорством  трамвайного  вагона, пробирающегося через

Смоленский рынок.

     — Скорее, — крикнул он Остапу, — вашу бумажку?

     — Два места, — сказал Остап тихо, — в партере,

     — Кому?

     — Мне!

     — А кто вы такой, чтобы я давал вам места?

     — А я все-таки думаю, что вы меня знаете.

     — Не узнаю.

     Но взгляд незнакомца был так  чист,  так  ясен,  что  рука

администратора  сама  отвела  Остапу  два  места в одиннадцатом

ряду.

     — Ходят     всякие, — сказал     администратор,     пожимая

плечами, — кто  их  знает,  кто  они  такие!  Может  быть,  он из

Наркомпроса? Кажется, я его видел  в  Наркомпросе.  Где  я  его

видел?

     И,   машинально   выдавая   пропуска  счастливым  теа--  и

кинокритикам, притихший Яков Менелаевич  продолжал  вспоминать,

где он видел эти чистые глаза.

     Когда  все  пропуска  были выданы и в фойе уменьшили свет,

Яков Менелаевич вспомнил:  эти  чистые  глаза,  этот  уверенный

взгляд  он  видел  в  Таганской тюрьме в 1922 году, когда и сам

сидел там по пустяковому делу.

     Из   одиннадцатого   ряда,   где   сидели   концессионеры,

послышался  смех.  Остапу  понравилось  музыкальное вступление,

исполненное  оркестрантами  на   бутылках,   кружках   Эсмарха,

саксофонах  и  больших  полковых барабанах. Свистнула флейта, и

занавес, навевая прохладу, расступился.

     К  удивлению  Воробьянинова,  привыкшего  к   классической

интерпретации   "Женитьбы",   Подколесина  на  сцене  не  было.

Порыскав глазами, Ипполит Матвеевич увидел свисающие с  потолка

фанерные   прямоугольники,   выкрашенные   в   основные   цвета

солнечного спектра. Ни дверей, ни синих кисейных окон не  было.

Под разноцветными прямоугольниками танцевали дамочки в больших,

вырезанных  из черного картона шляпах. Бутылочные стоны вызвали

на сцену  Подколесина,  который  врезался  в  толпу  верхом  на

Степане. Подколесин был наряжен в камергерский мундир. Разогнав

дамочек  словами,  которые  в  пьесе  не  значились, Подколесин

возопил:

     — Степа-ан!

     Одновременное этим он прыгнул в сторону и замер в  трудной

позе. Кружки Эсмарха загремели.

     — Степа-а-н!!! — повторил Подколесин, делая новый прыжок.

     Но  так  как  Степан,  стоящий  тут  же и одетый в барсову

шкуру, не откликался, Подколесин трагически спросил:

     — Что же ты молчишь, как Лига наций?

     — Очевидно,  я  Чемберлена  испужался, — ответил   Степан,

почесывая шкуру.

     Чувствовалось,  что  Степан  оттеснит Подколесина и станет

главным персонажем осовремененной пьесы.

     — Ну что, шьет портной сюртук? Прыжок.  Удар  по  кружкам

Эсмарха.  Степан  с  усилием  сделал  стойку на руках и в таком

положении ответил:

     — Шьет!

     Оркестр сыграл попурри из  "Чио-чио-сан".  Все  это  время

Степан стоял на руках. Лицо его залилось краской.

     — А  что, — спросил Подколесин, — не спрашивал ли портной, на

что, мол, барину такое хорошее сукно?

     Степан, который к тому времени  сидел  уже  в  оркестре  и

обнимал дирижера, ответил:

     — Нет,   не   спрашивал.  Разве  он  депутат  английского

парламента?

     — А не спрашивал ли портной,  не  хочет  ли,  мол,  барин

жениться?

     — Портной  спрашивал,  не  хочет  ли,  мол, барин платить

алименты.

     После этого свет погас, и публика затопала ногами.  Топала

она   до   тех   пор,  покуда  со  сцены  не  послышался  голос

Подколесина:

     — Граждане! Не волнуйтесь! Свет потушили нарочно, по ходу

действия. Этого требует вещественное оформление.

     Публика.покорилась. Свет так  и  не  зажигался  до  конца

акта.  В  полной  темноте  гремели  барабаны. С фонарями прошел

отряд военных в форме гостиничных швейцаров. Потом,  как  видно

— на  верблюде,  приехал  Кочкарев. Судить обо всем этом можно

было из следующего диалога:

     — Фу, как ты меня испугал! А еще на верблюде приехал!

     — Ах,  ты  заметил,  несмотря  на  темноту?!  А  я  хотел

преподнести тебе сладкое вер-блюдо!

     В антракте концессионеры прочли афишу:

     ЖЕНИТЬБА   Текст  — Н. В. Гоголя.  Стихи  — М. Шершеляфамова.

Литмонтаж  — И.  Антиохийского.  Музыкальное  сопровождение   — X.

Иванова.  Автор  спектакля — Ник. Сестрин.  Вещественное оформление

— Симбиевич-Синдиевич.    Свет — Платон     Плащук.     Звуковое

оформление — Галкина,  Палкина, Малкина, Чалкина и Залкинда. Грим

— мастерской Крулт. Парики — Фома Кочура. Мебель --  древесных

мастерских   Фортинбраса   при   Умслопогасе   им.   Валтасара.

Инструктор акробатики — Жоржетта Тираспольских. Гидравлический

пресс — под  управлением  монтера   Мечникова.   Афиша   набрана,

сверстана и отпечатана в школе ФЗУ КРУЛТ.

     — Вам нравится? — робко спросил Ипполит Матвеевич.

     — А вам?

     — Очень интересно, только Степан какой — то странный.

     — А  мне не понравилось, — сказал Остап, — в особенности то,

что мебель у них каких-то мастерских Вогопаса. Не  приспособили

ли они наши стулья на новый лад?

     Эти  опасения  оказались  напрасными.  В начале же второго

акта  все  четыре  стула  были  вынесены  на  сцену  неграми  в

цилиндрах.

     Сцена  сватовства  вызвала  наибольший интерес зрительного

зала. В ту минуту, когда на протянутой через весь зал проволоке

начала спускаться Агафья Тихоновна, страшный оркестр X. Иванова

произвел такой шум, что от него одного Агафья Тихоновна  должна

была  бы  упасть  в  публику.  Однако Агафья держалась на сцене

прекрасно. Она была в трико телесного цвета и мужском  котелке.

Балансируя  зеленым  зонтиком с надписью: "Я хочу Подколесина",

она переступала по  проволоке,  и  снизу  всем  были  видны  ее

грязные  подошвы,  С  проволоки  она  спрыгнула  прямо на стул.

Одновременно с этим все негры, Подколесин, Кочкарев в  балетных

пачках  и  сваха  в  костюме  вагоновожатого  сделали  обратное

сальто. Затем все отдыхали пять минут, для  сокрытия  чего  был

снова погашен свет.

     Женихи  были  очень  смешны, в особенности — Яичница. Вместо

него выносили большую яичницу  на  сковороде.  На  моряке  была

мачта с парусом.

     Напрасно  купец  Стариков  кричал,  что его душат патент и

уравнительный. Он не понравился  Агафье  Тихоновне.  Она  вышла

замуж  за  Степана.  Оба  принялись  уписывать яичницу, которую

подал им обратившийся в лакея  Подколесин.  Кочкарев  с  Феклой

спели куплеты про Чемберлена и про алименты, которые британский

министр   взимает   с  Германии.  На  кружках  Эсмарха  сыграли

отходную. И занавес, навевая прохладу, захлопнулся.

     — Я доволен спектаклем, — сказал Остап, — стулья  в  целости.

Но нам медлить нечего. Если Агафья Тихоновна будет ежедневно на

них гукаться, то они недолго проживут.

     Молодые  люди  в  фасонных  пиджаках,  толкаясь  и смеясь,

вникали в тонкости вещественного и звукового оформления.

     — Ну, — указал Остап, — вам, Кисочка, надо байбай.  Завтра  с

утра  нужно  за  билетами  становиться.  Театр  в  семь  вечера

выезжает ускоренным в Нижний. Так что  вы  берите  два  жестких

места  для сиденья до Нижнего, Курской дороги. Не беда — посидим.

Всего одна ночь.

     На другой день весь театр Колумба сидел в буфете  Курского

вокзала.   Симбиевич-Синдиевич,   приняв  меры  к  тому,  чтобы

вещественное оформление пошло этим  же  поездом,  закусывал  за

столиком. Вымочив в пиве усы, он тревожно спрашивал монтера:

     — Что, гидравлический пресс не сломают в дороге?

     — Беда  с  этим  прессом, — отвечал Мечников, — работает он у

нас пять минут, а возить его целое лето придется.

     — А с "прожектором времен"  тебе  легче  было,  из  пьесы

"Порошок идеологии"?

     — Конечно, легче. Прожектор хоть и больше был, но зато не

такой ломкий.

     За  соседним столиком сидела Агафья Тихоновна, молоденькая

девушка с ногами твердыми и блестящими, как кегли.  Вокруг  нее

хлопотало звуковое оформление — Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин

и Залкинд.

     — Вы  вчера  мне  не  в ногу подавали, — жаловалась Агафья

Тихоновна, — я  так  и  свалиться   могу.   Звуковое   оформление

загалдело:

     — Что ж делать! Две кружки лопнули!

     — Разве     теперь     достанешь    заграничную    кружку

Эсмарха? — кричал Галкин.

     — Зайдите  в  Госмедторг.  Не  то  что  кружки   Эсмарха,

термометра купить нельзя! — поддержал Палкин.

     — А   вы   разве  и  на  термометрах  играете? — ужаснулась

девушка.

     — На термометрах  мы  не  играем, — заметил  Залкинд, --  но

из-за   этих   проклятых   кружек  прямо-таки  заболеваешь  --

приходится мерить температуру.

     Автор  спектакля   и   главный   режиссер   Ник.   Сестрин

прогуливался  с  женой  по  перрону.  Подколесин  с  Кочкаревым

хлопнули по  три  рюмки  и  наперебой  ухаживали  за  Жоржеттой

Тираспольских.

     Концессионеры,  пришедшие  за  два  часа до отхода поезда,

совершили  уже  пятый  рейс  вокруг  сквера,  разбитого   перед

вокзалом.

     Голова у Ипполита Матвеевича кружилась. Погоня за стульями

входила   в   решающую   стадию.   Удлиненные  тени  лежали  на

раскаленной мостовой. Пыль садилась  на  мокрые,  потные  лица.

Подкатывали пролетки. Пахло бензином. Наемные машины высаживали

пассажиров.  Навстречу  им выбегали Ермаки Тимофеевичи, уносили

чемоданы, и овальные их бляхи сияли  на  солнце.  Муза  дальних

странствий хватала людей за горло.

     — Ну,  пойдем  и  мы, --  сказал  Остап. Ипполит Матвеевич

покорно согласился. Тут он столкнулся лицом к лицу  с  гробовых

дел мастером Безенчуком.

     — Безенчук! — сказал  он  в  крайнем  удивлении.Ты как сюда

попал?

     Безенчук снял шапку и радостно остолбенел.

     — Господин  Воробьянинов! — закричал  он. — Почет   дорогому

гостю!

     — Ну, как дела?

     — Плохи дела, — ответил гробовых дел мастер.

     — Что же так?

     — Клиента ищу. Не идет клиент.

     — "Нимфа" перебивает?

     — Куды  ей!  Она  меня разве перебьет? Случаев нет. После

вашей тещеньки один только "Пьер и Константин" перекинулся.

     — Да что ты говоришь? Неужели умер?

     — Перекинулся,  Ипполит   Матвеевич.   На   посту   своем

перекинулся. Брил аптекаря нашего Леопольда и перекинулся. Люди

говорили  --  разрыв внутренности произошел, а я так думаю, что

покойник от этого аптекаря лекарством надышался и не выдержал.

     — Ай-яй-яй, — бормотал  Ипполит  Матвеевич, — ай-яй-яй!  Ну,

что ж, значит, ты его и похоронил?

     — Я  и похоронил. Кому же другому? Разве "Нимфа", туды ее

в качель, кисть дает?

     — Одолел, значит?

     — Одолел. Только били меня потом. Чуть сердце у  меня  не

выбили. Милиция отняла. Два дня лежал, спиртом лечился.

     — Растирался?

     — Нам растираться не к чему.

     — А сюда тебя зачем принесло?

     — Товар привез.

     — Какой же товар?

     — Свой товар. Проводник знакомый помог провезти задаром в

почтовом вагоне. По знакомству.

     Ипполит  Матвеевич  только  сейчас  заметил,  что  поодаль

Безенчука на земле стоял штабель гробов. Иные были  с  кистями,

иные-так. Один из них Ипполит Матвеевич быстро опознал. Это был

большой дубовый и пыльный гроб с безенчуковской витрины.

     — Восемь  штук, — сказал  Безенчук  самодовольно, --  один к

одному. Как огурчики.

     — А  кому  тут  твой  товар  нужен?  Тут  своих  мастеров

довольно.

     — А гриб?

      — Какой гриб?

     — Эпидемия.   Мне   Прусис  сказал,  что  в  Москва  гриб

свирепствует, что  хоронить  людей  не  в  чем.  Весь  материал

перевели. Вот я и. решил дела поправить.

     Остап,  прослушавший  весь  этот  разговор с любопытством,

вмешался:

     — Слушай, ты, папаша, это в Париже грипп свирепствует.

     — В Париже?

     — Ну да. Поезжай в Париж. Там подмолотишь! Правда,  будут

некоторые  затруднения  с визой, но ты, папаша, не грусти. Если

Бриан   тебя   полюбит,   ты   заживешь   недурно:   устроишься

лейб-гробовщиком  при парижском муниципалитете. А здесь и своих

гробовщиков хватит.

     Безенчук  дико  огляделся.  Действительно,   на   площади,

несмотря  на  уверения  Прусиса,  трупы не валялись" люди бодро

держались на ногах, и некоторые из них даже смеялись.

     Поезд давно уже унес и концессионеров, и театр Колумба,  и

прочую  публику,  а  Безенчук  все еще ошалело стоял над своими

гробами.  В  наступившей  темноте  его  глаза   горели   желтым

неугасимым огнем.

Похожие статьи:

Проза → Глава IV. Швейка выгоняют из сумасшедшего дома (Похождения Швейка. Роман. Я. Гашек)

Проза → УИЛЬЯМ ФОЛКНЕР. ОСКВЕРНИТЕЛЬ ПРАХА. Необычный детектив

Проза → ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. В ТЫЛУ. Глава I. Вторжение бравого солдата Швейка в мировую войну (Похождения Швейка. Роман. Я. Гашек)

Проза → Глава II. Бравый солдат Швейк в полицейском управлении (Похождения Швейка. Роман. Я. Гашек)

Проза → Глава III. Швейк перед судебными врачами (Похождения Швейка. Роман. Я. Гашек)