Ночи 311-331 (Тысяча и одна ночь. Восточные сказки)

Триста двадцать восьмая ночь

Когда же настала триста двадцать восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Масрур сказал халифу: „О владыка, отруби мне тогда голову – может быть, Это прогонит твою бессонницу и прекратит беспокойство, которое ты испытываешь“.

И ар-Рашид засмеялся его словам и сказал: «О Масрур, посмотри, кто у дверей из сотрапезников». И Масрур вышел, и потом вернулся и сказал: «О владыка, у двери Али ибн Мансур альХалии ад-Димашки». – «Ко мне его!» – воскликнул халиф. И Масрур ушёл и привёл ибн Мансура, и, войдя, тот сказал: «Мир тебе, о повелитель правоверных!» И халиф ответил на его приветствие и молвил: «О ибн Мансур, расскажи нам какой-нибудь из твоих рассказов». – «О повелитель правоверных, рассказать тебе то, что я видел воочию, или то, что я слышал?» – спросил ибн Мансур. «Если ты видел что-нибудь диковинное, расскажи нам, ибо рассказ не то, что лицезрение», – отвечал повелитель правоверных. И Али оказал: «О повелитель правоверных, освободи для меня твой слух и твоё сердце». – «О ибн Мансур, я слушаю тебя ухом, смотрю на тебя оком и внимаю тебе сердцем», – ответил халиф.

«О повелитель правоверных, – сказал тогда Али, – знай, что мне на каждый год назначено жалованье от Мухаммеда ибн Сулеймана аль-Хашими, султана Басры, и я отправился к нему по обычаю, и, прибыв к нему, увидел, что он собрался выезжать на охоту и ловлю. И я приветствовал его, и он ответил мне приветствием и сказал: „О ибн Мансур, поедем с нами на охоту“. Но я отвечал ему: „О владыка, нет у меня сил ехать верхом. Помести меня в доме гостей и поручи придворным и наместникам заботиться обо мне“.

И он сделал так и отправился на охоту, а мне оказали наивысшее уважение и угостили меня наилучшим угощеньем. А я сказал себе: «О диво Аллаха! Я уже давно прихожу из Багдада в Басру, но ничего не знаю в Басре, кроме дороги от дворца к саду и от сада ко дворцу. Как не воспользоваться мне таким случаем и не прогуляться по Басре, если не в этот раз? Я сейчас встану и пойду один по городу». И я надел свои самые роскошные одежды и пошёл гулять по Басре. А тебе известно, о повелитель правоверных, что в ней семьдесят улиц длиной каждая в семьдесят фарзахов иракской мерой, и я заблудился в её переулках и почувствовал жажду. И я шёл, о повелитель правоверных, и вдруг вижу большую дверь с двумя кольцами из жёлтой меди, и на дверь были опущены красные парчовые занавески, а рядом с нею стояли две скамьи, а над нею была решётка для виноградных лоз, которые осеняли эту дверь. И я остановился, разглядывая это, и пока я стоял, я вдруг услышал голос и стоны, исходившим из печального сердца, и голос этот переливался в напеве и произносил такие стихи:

«Недугов и напастей вместилище плоть моя,

Виною тому газель, чей дом и земля вдали.

О ветры зарудские, что подняли грусть во мне,

Аллахом, творцом молю, вы в дом заверните мой.

Газель упрекните вы – укоры смягчат её,

Скажите получше вы, когда она будет вам

Внимать, и о любящих вы речь заведёте с ней.

Добро сотворите мне по вашей вы милости.

Намёк обо мне вы ей подайте в речах своих:

«Что сталось с рабом твоим? Его убиваешь ты

Разлукой, хоть нет вины за ним и послушен он.

Других не любил душой, без толку не говорил,

И клятв не нарушил он и не был жесток с тобой?»

Ответит она улыбкой, скажете мягко вы:

«Не дурно бы близостью тебе поддержать его,

Поистине, он в тебя влюблён, как и следует,

И око его не спит-рыдает и плачет од».

И если она согласна будет – в том наша цель,

А если увидите вы гнев на лице её,

То ей возразите вы, сказав: «Он неведом нам».

И я сказал про себя: «Если исполнивший эту песню красив, то он соединил в себе красоту, красноречие и прекрасный голос».

Потом я подошёл к двери и стал понемногу приподнимать занавеску, и вдруг увидел белую девушку, подобную луне в четырнадцатую ночь, – со сходящимися бровями, томными веками и грудями, как два граната, и уста её были нежны и подобны ромашке, а рот её походил на печать Сулеймана, и ряд зубов играл разумом нанизывающего и рассыпающего, как сказал о нем поэт:

О жемчуг в устах любимых, кем вложен ты,

Кто влагу вин и ромашку вложил в уста?

И кто у зари улыбку взял в долг твою,

И кто замком из коралла замкнул тебя?

Ведь всякий, кто тебя увидит, от радости

Кичится, а кто целует, как быть тому.

А вот слова другого:

О жемчуг в устах любимых,

Будь милостив ты к кораллу,

Над ним не превозносись ты,

Ты не был ли найден сирым?

А в общем, она объяла все виды красоты и стала искушением для женщин и мужчин; не насытится видом её красоты смотрящий, и такова она, как сказал о ней поэт:

Придя, она убивает нас, а уйдёт когда,

Людей в себя влюблёнными всех делает.

Она солнечна, луне подобна, но только ей

Суровость, отдаление не свойственны.

Сады Эдема в её рубашке открыты нам,

И луна на небе над воротом её высится.

И пока я смотрел на девушку через просветы занавески, она вдруг обернулась и увидела, что я стою у двери, и сказала своей невольнице: «Посмотри, кто у двери». И невольница поднялась и подошла ко мне и сказала: «О старец, или у тебя нет стыда, или седина Заодно с постыдным?» – «О госпожа, – ответил я ей, – что до седины, то о ней мы знаем, а что до постыдного, то не думаю, чтобы я пришёл с постыдным». – «А что более постыдно, чем врываться не в свой дом и смотреть на женщину из чужого гарема?» – спросила её госпожа. И я сказал ей: «О госпожа, для меня есть извинение». – «А какое извинение?» – спросила она. «Я чужеземец, мучимый жаждой, и жажда убила меня», – отвечал я. И девушка сказала: «Мы приняли твоё извинение…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста двадцать девятая ночь

Когда же настала триста двадцать девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка сказала: „Мы приняли твоё извинение“. А затем она позвала какую-то невольницу и сказала ей: „О Лутф, дай ему выпить глоток из золотого кувшина“.

И невольница принесла мне кувшин из червонного золота, украшенный жемчугом и драгоценностями, полный воды, смешанной с благоухающим мускусом, и был покрыт кувшин платком из зеленого шелка. И я стал пить, затягиваясь питьём и украдкой поглядывая на девушку, и простоял долго, а потом я возвратил кувшин невольнице и продолжал стоять. «О старец, иди своей дорогой», – оказала девушка. И я отвечал ей: «О госпожа, мои мысли заняты». – «Чем же?» – спросила она. «Думами об изменчивости времени и превратностях случая», – отвечал я. «Ты имеешь на это право, ибо время приносит дивное, – молвила девушка. – Но какое из его чудес ты увидел, что думаешь о нем?» – «Я думаю о хозяине этого дома – он был моим другом при жизни», – отвечал я. «Как его имя?» – спросила она. И я сказал: «Мухаммед ибн Али, ювелир, и у него были большие деньги. Оставил ли он детей?» – «Да, он оставил дочь, которую зовут Будур, и она унаследовала все его деньги», – отвечала девушка. «И это ты его дочь?» – спросил я. И она ответила: «Да», – и засмеялась, а потом она сказала: «О старец, ты затянул речи; иди же своей дорогой». – «Уйти неизбежно, – ответил я, – но только я вижу, что твои прелести изменились. Расскажи мне о своём деле, может быть Аллах пошлёт тебе помощь через мои руки». – «О старец, – сказала девушка, – если ты из людей тайны, мы откроем тебе нашу тайну. Расскажи мне, кто ты, чтобы я знала, можно ли тебе доверять тайны, или нет. Поэт сказал:

Лишь тот может тайну скрыть, кто верста останется

И тайна сокрытою у лучших лишь будет.

Я тайну в груди храню, как в доме с запорами,

К которым потерял ключ, а дом за печатью».

«О госпожа, – ответил я, – если твоя цель узнать, кто я, то знай – я Али ибн Мансур аль-Халии, сотрапезник повелителя правоверных Харуна ар-Рашида».

И когда девушка услышала моё имя, она сошла с седалища и приветствовала меня и сказала: «Добро пожаловать тебе, о ибн Матасур. Теперь я тебе расскажу о своём положении и доверю тебе свою тайну. Я влюблённая, разлучённая». – «О госпожа, – сказал я ей, – ты красива и можешь любить только тех, кто прекрасен. Кого же ты любишь?» – «Я люблю Джубейра ибн Умейра аш-Шейбани, эмира племени Шейбан», – ответила девушка и описала мне юношу, лучше которого не было в городе Басре. И я спросил её: «О госпожа, было ли между вами сближение, или переписка?» – «Да, – отвечала девушка, – но он любил нас любовью языка, а не сердца и души, так как он не исполнил обещания и не соблюл договора». – «О госпожа, а в чем причина вашей разлуки?» – спросил я. И девушка отвечала: «Вот её причина. Однажды я сидела, и эта невольница расчёсывала мне волосы, а окончив их расчёсывать, она заплела мне косы, и ей понравилась моя красота и прелесть, и она нагнулась ко мне и поцеловала меня в щеку. А он в это время незаметно вошёл и видел это, и, увидав, что невольница целует меня в щеку, он тотчас же повернул назад, гневный, намереваясь навсегда разлучиться, и произнёс такое двустишие:

«Коль буду делить любовь любимого с кем-нибудь,

Оставлю любимого, один заживу я.

Добра нет в возлюбленном, когда он в любви своей

Того, чего любящий желает, не хочет».

И с тех пор как он ушёл, отвернувшись от меня, и до сего времени к нам не пришло от него ни письма, ни ответа, о ибн Мансур». – «Чего же ты хочешь?» – спросил я её. И она сказала: «Я хочу послать ему с тобой письмо, и если ты принесёшь мне ответ, у меня будет для тебя пятьсот динаров, а если ты не принесёшь мне ответа, тебе будет за то, что ты сходил, сто динаров». – «Делай что хочешь», – молвил я. И девушка сказала: «Слушаю и повинуюсь!» А потом она кликнула одну из своих невольниц и оказала: «Принеси мне чернильницу и бумагу». И невольница принесла ей чернильницу и бумагу, и девушка написала такие стихи:

«Любимый, что значит удаленье и ненависть,

И где снисходительность и мягкость взаимная?

Зачем отвернулся ты, покинул меня теперь?

Лицо твоё уж не то, которое знала я.

Да, сплетники донесли про нас тебе ложное,

Ты внял их речам, они безмерно прибавили.

И если поверил ты речам их, то будь далёк,

Любимый, от этого – ты знаешь ведь лучше их.

Молю твоей жизнью я, – скажи мне, что слышал ты,

Ты знаешь, что говорят, и будешь ты справедлив.

И если действительно слова я сказала те, —

Словам объяснение есть, и разно значенье слов.

Допустим, что слово то Аллахом ниспослано —

И Тора[363] изменена людьми и испорчена.

Поддельного прежде нас немало уж сказано,

Ведь вот перед Яковом порочили Юсуфа.

И нам, и тебе, и мне, и также доносчику

Готовится грозный день, когда мы предстанем все».

Потом она запечатала письмо и подала его мне, и я взял его и пошёл к дому Джубейра ибн Умейра ашШейбани. И оказалось, что Джубейр на охоте, и я сел подождать его, и пока я сидел, вдруг он приехал с охоты, и когда я увидел его верхом, о повелитель правоверных, мой разум смутился от его красоты и прелести. И Джубейр обернулся и увидел, что я сижу у ворот его дома, и, увидев меня, сошёл с коня, и, подойдя ко мне, обнял меня и приветствовал, и представилось мне, что я обнял весь мир со всем, что в нем есть. Потом он вошёл со мной в дом и посадил меня на свою постель и велел подать столик. И подали столик из хорасанского клёша с золотыми ножками, и были на нем всякие кушанья и всевозможное мясо, пожаренное на сковородке или на вертеле, и подобное этому. И, усевшись за столик, я стал внимательно его разглядывать и увидел, что на нем написаны такие стихи…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста тридцатая ночь

Когда же настала ночь, дополняющая до трехсот тридцати, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Али ибн Мансур говорил: «И, усевшись за столик Джубейра ибн Умейра аш-Шейбани, я стал внимательно его разглядывать и увидел, что на нем написаны такие стихи:

Постой с журавлями ты у табора мисок[364],

И в стане расположись жаркого и дичи.

Поплачь о птенцах ката, – о них вечно плачу я, —

О жареных курочках с цыплятами вместе.

О горесть души моей о двух рыбных кушаньях

На свежей лепёшечке из плотного теста!

Аллаха достоин ужин тот! Как прекрасен он,

Коль зелень макаю я в разбавленный уксус,

И рис в молоке овец, куда погружаются

Все руки до самого предела браслетов.

Терпенье, душа! Аллах, поистине, милостив.

И если бессилен ты, он даст тебе помощь.

Потом Джубейр ибн Умейр сказал: «Протяни руку к нашему кушанью и залечи нам сердце, поев нашей пищи». – «Клянусь Аллахом, – ответил я ему, – „Я не съем ни одного кусочка твоего кушанья, пока ты не исполнишь моей нужды!“ – „Что у тебя за нужда?"спросил он. И я вынул письмо, и, когда Джубейр прочитал его и понял, что в нем было, он разорвал его и кинул на землю и сказал мне: «О ибн Мансур, каковы бы ни были твои нужды, мы их исполним, кроме этой, которая относится к написавшей это письмо, – на её письмо нет у меня ответа“.

И я поднялся сердитый, а он уцепился за мой подол и сказал мне: «О ибн Мансур, я расскажу тебе о том, что она тебе сказала, хотя меня и не было с вами». – «Что же она мне сказала?» – спросил я, и Джубейр ответил: «Разве не сказала тебе написавшая это письмо» «Если ты мне принесёшь от него ответ, у меня будет для тебя пятьсот динаров, а если не принесёшь мне от него ответ, у меня будет для тебя, за то, что ты сходил, сто динаров?» – «Да», – ответил я. И юноша сказал» «Сиди сегодня у меня – ешь, пей, наслаждайся и веселись и возьми себе пятьсот динаров». И я сидел у него и ел, и пил, и наслаждался, и веселился, и развлекал его рассказами, а потом я сказал: «О господин, нет в твоём доме музыки?»

«Мы уже долгое время пьём без музыки», – ответил он мне. А потом позвал кого-то из своих невольниц и крикнул: «О Шеджерет-ад-Дурр!» И невольница ответила ему из своей комнаты, а у неё была лютня – изделие индусов – завёрнутая в зелёный шёлковый чехол. И невольница пришла и села и, положив лютню на колени, прошлась по ней на двадцать одни лад, а затем она вернулась к первому ладу и, заведя напев, произнесла такие стихи:

«Кто не вкусил любви услады и горечи,

Отличить не может сближения от разлуки тот,

Точно так же тот, кто отклонится от путей любви,

Отличить не может пути крутого от ровного,

Неизменно я возражал влюблённым, покуда сам

Её горечи и услад её не изведал я,

Я не выпил чаши насильно я её горечи,

Не унизился перед рабам её и владыкой я.

Как часто ночь любимый проводил со мной,

И сосал я сладость слюны его из уст его.

Сколь краткой жизнь ночей любви для пас была.

С зарёю вместе вечер наступал её.

Дал обет злой рок, что заставит он разлучиться нас,

И теперь исполнил обет, им данный, суровый рок.

Так судило время, и нет отмены суду его.

Кто препятствовать господину станет в делах его?»

И когда невольница окончила своё стихотворение, её господин закричал великим криком и упал без памяти, а невольница сказала: «Да не взыщет с тебя Аллах, о старец! Мы долгое время пьём без музыки, боясь для нашего господина припадка, подобного этому. Но ступай в ту комнату и спи там».

И я отправился в комнату, которую она мне указала, и проспал там до утра, и вдруг пришёл ко мне слуга, у которого был мешок с пятью сотнями динаров и сказал мне: «Вот то, что обещал тебе мой господин, но только не возвращайся к девушке, которая послала тебя, и пусть будет, как будто ни ты не слышал об этой истории, ни мы не слышали». – «Слушаю и повинуюсь!"отвечал я и взял мешок и отправился своей дорогой, говоря про себя: „Девушка ждёт меня со вчерашнего дня. Клянусь Аллахом, я не премину вернуться к ней и расскажу ей, что произошло между мною и юношей, так как, если я не вернусь к ней, она, может быть, станет меня бранить и бранить всякого, кто пришёл из моей страны“.

И я отправился к девушке и нашёл её стоящей за занавеской, и, увидав меня, она сказала: «О ибн Мансур, ты не исполнил моей нужды?» – «Кто осведомил тебя об этом?» – спросил я. И она оказала: «О ибн Мансур, я открыла ещё и другое: когда ты подал ему бумажку, он разорвал её и бросил и сказал тебе: „О ибн Мансур, какие бы ни были у тебя нужды, мы все исполним, кроме того, что нужно писавшей эту бумажку – нет для неё у меня ответа“. И ты поднялся сердитый, и он вцепился в твой подол и сказал тебе: „О ибн Мансур, сиди у меня, сегодня ты мой гость. Ешь, пей, наслаждайся, и веселись, и возьми себе пятьсот динаров“. И ты сидел у него, ел и пил, и наслаждался, и веселился, и развлекал его рассказами, и невольница спела такуюто песню с такими-то стихами, и он упал без памяти».

И я спросил её, о повелитель правоверных: «Разве ты была с нами?» И она сказала: «О ибн Мансур, разве не слышал ты слов поэта:

Сердца влюблённых, право, имеют очи,

И видят то, что видящий не видит.

Но только, о ибн Мансур, ночь и день не сменяются над вещью без того, чтобы изменить её…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста тридцать первая ночь

Когда же настала триста тридцать первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка сказала: „Но только, о ибн Мансур, ночь и день не сменяются над вещью без того, чтобы изменить её“.

И потом она подняла глаза к небу и сказала: «Боже мой и господин и владыка, как ты испытал меня любовью к Джубейру ибн Умейру, так испытай его любовью ко мне, если даже любовь перейдёт из моего сердца в его сердце».

И затем она дала мне сто динаров за мой путь, и я взял их и пошёл к султану Басры и увидел, что тот уже приехал с охоты. И я взял у него положенное и вернулся в Багдад.

Когда же наступил следующий год, я отправился в город Басру, чтобы попросить, как обычно, положенное мне жалованье, и султан дал мне положенное. И когда я хотел возвратиться в Багдад, я стал размышлять про себя о девушке Будур и сказал: «Клянусь Аллахом, я непременно пойду к ней и посмотрю, что произошло у неё с её другом».

И я пришёл к её дому и увидел, что у ворот подметено и полито, и что там стоят слуги, челядинцы и прислужники, и сказал про себя: «Быть может, забота в сердце девушки перелилась через край и она умерла, и поселился в её доме эмир из эмиров?» И я ушёл и вернулся к дому Джубейра ибн Умейра аш-Шейбани и знал, что скамьи перед ним обвалились, и не нашёл возле его дома слуг, как обычно, и тогда я сказал себе: «Быть может, он умер».

И я стал у ворот его дома и принялся лить слезы и оплакивать дом такими стихами:

«Владыки, что тронулись, и сердце идёт им всюду,

Вернитесь – вернётесь вы, вернётся и праздник мой.

Стою я у ваших врат, оплакиваю ваш дом,

И льётся слеза моя, и веки друг друга бьют,

И дом вопрошаю я, рыдая, и ставку их,

Где тот, кто и милости и щедрость оказывал?

Иди же путём своим, – любимые тронулись

С полей, и закиданы землёю они теперь.

Аллах, не лиши меня возможности видеть их

Красоты и вдоль и вширь, и свойства их сохрани!»

И пока я оплакивал жителей этого дома такими стихами, о повелитель правоверных, вдруг бросился ко мне из дома чёрный раб и сказал: «О старец, замолчи, да лишится тебя твоя мать! Что это ты, я вижу, оплакиваешь этот дом такими стихами?» – «Я знал, что он принадлежал одному из моих друзей», – ответил я. «А как его имя?» – спросил негр. И я ответил: «Джубейр ибн Умейр аш-Шейбани». – «А что же с ним случилось?» – воскликнул негр. «Слава Аллаху, вон он – по-прежнему богат и благоденствует и властвует, но только Аллах испытал его любовью к девушке, которую Зовут Ситт-Будур, и он залит любовью к ней, и от сильной страсти и мучения он подобен большому брошенному камню. Если он проголодается, то не говорит: „Накормите меня“, а если захочет пить, не говорит: „Напоите меня“.

«Попроси для меня разрешения войти к нему», – сказал я. И раб ответил: «О господин, войдёшь ли ты к тому, кто разумеет, или к тому, кто не разумеет?» – «Я непременно войду к нему при всех обстоятельствах!"сказал я, и раб вошёл в дом, чтобы спросить позволения, а потом он вернулся ко мне с разрешением. И я вошёл к Джубейру и увидал, что он подобен брошенному камню и не понимает ни знаков, ни объяснений. Я заговорил с ним, но он не заговорил со мною, и один из слуг его сказал мне: „О господин, если ты помнишь какие-нибудь стихи, скажи их ему и возвысь голос, тогда он очнётся и обратится к тебе“.

И я произнёс такие два стиха:

«Позабыл ли ты о любви к Будур, или стоек все?

И не спишь ночей, или сон смежает глаза твои?

Если льются слезы твои струёй изобильною,

То знай – в раю навеки поселишься ты».

И, услышав это стихотворение, Джубейр открыл глаза и сказал: «Добро пожаловать, о ибн Мансур! Забава стала значительным делом». – «О господин, – спросил я, – есть ли у тебя нужда ко мне?» – «Да, – отвечал Джубейр, – я хочу написать ей письмо и послать его к ней с тобою. И если ты принесёшь мне ответ, у меня будет Для тебя тысяча динаров, а если не принесёшь ответа, у меня будет для тебя, за то, что ты сходил, двести динаров». И я сказал ему: «Делай что тебе вздумается…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.