Книга Каникулы Кроша читать онлайн (Анатолий Рыбаков)

В художественном произведении приходится иногда воспроизводить то или иное ругательство – литература отражает

жизнь. Но и не следует забывать, что беллетристика – это бель летр, красивое письмо. В нашем дворе иной раз услышишь такое... но разве этот бель

летр я должен совать в книгу, которую сейчас пишу?!
    Майка сказала, что герой книги – продукт капитализма. Может быть, не знаю. Но мне всегда подозрительно, когда человек оправдывается

капитализмом. На сельскохозяйственной выставке один наш парень стащил яблоко. На классном собрании этот тип встает и говорит: «Простите меня,

братцы, не я виноват, родимые пятна капитализма виноваты». Видали! Откуда у него, спрашивается, родимые пятна капитализма в шестнадцать лет? Он

капитализма в глаза не видел.
    И еще я сказал Майке, что стендалевского Жюльена Сореля не отдам за тысячу таких неврастеников. Майка возразила, что Жюльен Сорель самый

обыкновенный обольститель. Я ответил, что если женщина не хочет, чтобы ее обольстили, то никто ее не обольстит. Майка объявила, что я в этом

мало разбираюсь. Я сказал, что разбираюсь побольше, чем она. И еще сказал, чтобы она не горячилась, а вспомнила бы последние минуты Жюльена

Сореля...
    «К счастью, в тот день, когда ему объявили, что пришло время умирать, яркое солнце озарило природу, и Жюльен был мужественно настроен...

«Ну что, все хорошо, – подумал он, – я нисколько не падаю духом...» Никогда еще его голова не была настроена так поэтически, как в ту минуту,

когда ей предстояло упасть с плеч...»
    Майка сказала, что век сентиментальности давно прошел. Я ответил, что термином «сентиментальность» пользуются черствые и бессердечные

люди. И в эту минуту я понял, что дружба с Майкой меня ни к чему не обязывает. Тем более, что еще до того, как мы поспорили с Майкой, мне уже

нравилась продавщица Зоя из отдела спортивной обуви. Они мне нравились по-разному: Майка – по-интеллектуальному, Зоя – по-другому. А после того

как мы поссорились с Майкой, Зоя стала нравиться еще больше.
    Только мешал Шмаков Петр. Не потому, что он оттирал меня плечом, – я сам могу оттереть кого угодно. А потому, что Шмакову никто, кроме

Зои, не нравился, значит, его чувство было глубже моего. И я не хотел мешать его глубокому чувству.
    Сейчас Шмаков тоже стоял у прилавка, оттирал всех плечом и разговаривал с Зоей. На покупателей Зоя не обращала внимания. Надо войти и в

ее положение – не очень-то приятно смотреть на чужие рваные носки. Есть субъекты, которые совсем не считаются с тем, что их обслуживает девушка.

Конечно, всякая работа почетна. Но будь я директором магазина, я бы на продажу всего мужского ставил продавцов-мужчин, на продажу женского –

женщин.
    – Ты что такой серьезный? – спросил меня Шмаков насмешливо.
    Так он обычно разговаривает со мной при девушках, хочет показать девушкам, что он взрослый, а я подросток. Остолоп. Терпеть не могу эти

его штуки. И я ответил:
    – Шмаков, не будь остолопом.
    Но если говорить честно, меня обрадовала встреча со Шмаковым. Шмаков действует больше плечами, чем головой, но он никогда не втравлял

меня в спекуляции. И, как верный друг, предупредил меня, что Игорь и Костя деляги. Но я ему не сказал, что он оказался прав, – я знал, что он

ответит: «А кого предупреждали?! »
    Зоя стояла за прилавком, высокая полная девушка с пушистыми волосами.