ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПРОДОЛЖЕНИЕ ТОРЖЕСТВЕННОЙ ПОРКИ. Глава I. Швейк в эшелоне пленных русских (Похождения Швейка. Роман. Я. Гашек)

                  

     ПОХОЖДЕНИЯ, БРАВОГО СОЛДАТА ШВЕЙКА

     ВО ВРЕМЯ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

     ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПРОДОЛЖЕНИЕ ТОРЖЕСТВЕННОЙ ПОРКИ

 

 

Когда Швейк, которого по русской шинели и фуражке ошибочно

приняли   за  пленного  русского,  убежавшего  из  деревни  под

Фельдштейном, начертал углем  на  стене  свои  вопли  отчаяния,

никто не обратил на это никакого внимания. Когда же в Хырове на

этапе  при раздаче пленным черствого кукурузного хлеба он хотел

самым  подробным  образом  все  объяснить   проходившему   мимо

офицеру,  солдат-мадьяр,  один из конвоировавших эшелон, ударил

его прикладом по плечу, прибавив:  "Baszom  az  elet  /  Грубое

мадьярское ругательство/. Встань в строй, ты, русская свинья!"

     Такое обращение с пленными русскими, языка которых мадьяры

не понимали,  было  в  порядке  вещей. Швейк вернулся в строй и

обратился к стоявшему рядом пленному:

     — Этот человек исполняет свой долг, но он подвергает себя

большой опасности. Что, если винтовка у него заряжена, курок на

боевом взводе? Ведь этак легко может статься, что, в  то  время

как  он  колотит  прикладом по плечу пленного, курок спустится,

весь заряд влетит ему в глотку и он умрет при исполнении своего

долга!  На  Шумаве  в  одной   каменоломне   рабочие   воровали

динамитные  запалы,  чтобы  зимой было легче выкорчевывать пни.

Сторож каменоломни получил приказ всех поголовно обыскивать при

выходе и  ревностно  принялся  за  это  дело.  Схватив  первого

попавшегося  рабочего,  он  с  такой силой начал хлопать по его

карманам, что динамитные запалы взорвались и они оба взлетели в

воздух.  Когда  сторож  и  каменоломщик  летели   по   воздуху,

казалось, что они сжимают друг друга а предсмертных объятиях.

     Пленный  русский,  которому Швейк рассказывал эту историю,

недоумевающе смотрел на него, и было ясно, что из всей речи  он

не понял ни слова.

     — Не понимат, я крымский татарин. Аллах ахпер.

     Татарин  сел  на  землю  и, скрестив ноги и сложив руки на

груди, начал молиться: "Аллах ахпер — аллах ахпер  --  безмила

— арахман — арахим — малинкин мустафир".

     — Так  ты,  выходит,  татарин?  — с сочувствием протянул

Швейк.-- Тебе повезло. Раз ты татарин, то должен понимать меня,

а я тебя. Гм! Знаешь Ярослава из Штернберга? Даже имени  такого

не  слыхал,  татарское  отродье?  Тот  вам наложил у Гостина по

первое число. Вы, татарва, тогда улепетывали с  Моравы  во  все

лопатки.  Видно,  в  ваших  школах этому не учат, а у нас учат.

Знаешь Гостинскую божью матерь? Ясно, не знаешь. Она тоже  была

при  этом.  Да  все  равно  теперь  вас,  татарву, в плену всех

окрестят!

     Швейк обратился к другому пленному:

     — Ты тоже татарин?

     Спрошенный понял слово "татарин" и покачал головой:

     — Татарин нет, черкес, мой родной черкес, секим башка.

     Швейку очень везло. Он очутился в обществе  представителей

различных  восточных  народов. В эшелоне ехали татары, грузины,

осетины, черкесы, мордвины и калмыки.

     К несчастью, он ни с кем из них не мог сговориться, и  его

наравне с другими потащили в Добромиль, где должен был начаться

ремонт дороги через Перемышль на Нижанковичи.

     В  этапном  управлении в Добромиле их переписали, что было

очень трудно, так как ни один из трехсот пленных, пригнанных  в

Добромиль,  не  понимал  русского  языка, на котором изъяснялся

сидевший за столом писарь.  Фельдфебель-писарь  заявил  в  свое

время,  что  знает  русский  язык, и теперь в Восточной Галиции

выступал в роли переводчика. Добрых три недели  тому  назад  он

заказал  немецко-русский  словарь  и разговорник, но они до сих

пор не пришли. Так что вместо русского языка он  объяснялся  на

ломаном  словацком  языке,  который  кое-как  усвоил,  когда  в

качестве представителя венской фирмы продавал в Словакии  иконы

св. Стефана, кропильницы и четки.

     С  этими странными субъектами он никак не мог договориться

и растерялся. Он вышел из канцелярии и заорал на пленных:  "Wer

kann deutsch sprechen?" / Кто говорит по-немецки? (нем.) /

     Из  толпы  выступил Швейк и с радостным лицом устремился к

писарю,  который  велел  ему  немедленно  следовать  за  ним  в

канцелярию.

     Писарь  уселся  за  списки,  за  груду  бланков, в которые

вносились фамилия, происхождение, подданство  пленного,  и  тут

произошел забавный разговор по-немецки.

     — Ты еврей? Так? — спросил он Швейка.

     Швейк отрицательно покачал головой.

     — Не   запирайся!   Каждый   из   вас,  пленных,  знающих

по-немецки, еврей,-- уверенно продолжал писарь-переводчик.--  И

баста!  Как  твоя  фамилия?  Швейх?  Ну,  видишь,  чего  же  ты

запираешься, когда у тебя такая еврейская фамилия? У  нас  тебе

бояться  нечего:  можешь  признаться  в  этом.  У нас в Австрии

еврейских  погромов  не  устраивают.  Откуда  ты?  Ага,  Прага,

знаю...  знаю,  это  около Варшавы. У меня уже были неделю тому

назад два еврея из Праги,  из-под  Варшавы.  А  какой  номер  у

твоего полка? Девяносто первый?

     Старший  писарь  взял  военный  справочник  и принялся его

перелистывать.

     — Девяносто первый полк, эреванский, Кавказ, кадры его  в

Тифлисе; удивляешься, как это мы здесь все знаем?

     Швейка  действительно  удивляла  вся эта история, а писарь

очень  серьезно  продолжал,  подавая  Швейку  свою   наполовину

недокуренную сигарету:

     — Этот  табак  получше  вашей махорки. Я здесь, еврейчик,

высшее начальство. Если я что сказал, все дрожит и прячется.  У

нас  в  армии  не  такая  дисциплина,  как  у  вас. Ваш царь --

сволочь, а наш — голова! Я тебе сейчас кое-что  покажу,  чтобы

ты знал, какая у нас дисциплина.

     Он открыл дверь в соседнюю комнату и крикнул:

     — Ганс Лефлер!

     — Hier!  --  послышался  ответ, и в комнату вошел зобатый

штириец с плаксивым лицом кретина. В этапном управлении он  был

на ролях прислуги.

     — Ганс  Лефлер,--  приказал писарь,-- достань мою трубку,

возьми в зубы, как собаки носят, и бегай на четвереньках вокруг

стола, пока я не скажу: "Halt!" При этом ты лай, но так,  чтобы

трубка изо рта не выпала, не то я прикажу тебя связать.

     Зобатый штириец принялся ползать на четвереньках и лаять.

     Старший писарь торжествующе посмотрел на Швейка:

     — Ну,  что  я  говорил?  Видишь,  еврейчик,  какая  у нас

дисциплина?   И   писарь   с   удовлетворением   посмотрел   на

бессловесную   солдатскую  тварь,  попавшую  сюда  из  далекого

альпийского пастушьего шалаша.

     — Halt! --  наконец  сказал  он.--  Теперь  служи,  апорт

трубку! Хорошо, а теперь спой по-тирольски!

     В помещении раздался рев: "Голарио, голарио..."

     Когда  представление  окончилось,  писарь вытащил из ящика

четыре сигареты "Спорт" и великодушно подарил их Гансу,  и  тут

Швейк  на  ломаном  немецком языке принялся рассказывать, что в

одном полку у одного офицера был такой же послушный денщик.  Он

делал  все,  что  ни пожелает его господин. Когда его спросили,

сможет ли он по приказу своего офицера сожрать ложку его  кала,

он  ответил:  "Если  господин  лейтенант  прикажет  — я сожру,

только чтобы в нем не попался волос. Я страшно брезглив, и меня

тут же стошнит".

     Писарь засмеялся:

     — У вас, евреев, очень остроумные анекдоты,  но  я  готов

побиться  об заклад, что дисциплина в вашей армии не такая, как

у нас. Ну, перейдем к  главному.  Я  назначаю  тебя  старшим  в

эшелоне.  К  вечеру  ты  перепишешь  мне фамилии всех остальных

пленных. Будешь получать на них питание, разделишь их по десяти

человек. Ты головой отвечаешь  за  каждого!  Если  кто  сбежит,

еврейчик, мы тебя расстреляем!

     — Я  хотел  бы  с  вами  побеседовать, господин писарь,--

сказал Швейк.

     — Только никаких сделок,-- отрезал писарь.-- Я  этого  не

люблю,  не  то  пошлю  тебя в лагерь. Больно быстро ты у нас, в

Австрии, акклиматизировался.  Уже  хочешь  со  мной  поговорить

частным образом… Чем лучше с вами, пленными, обращаешься, тем

хуже...  А  теперь  убирайся,  вот  тебе  бумага  и карандаш, и

составляй список! Ну, чего еще?

      — Ich  melde  gehorsam,  Herr   Feldwebl!   /   Осмелюсь

доложить, господин фельдфебель! (нем.)/

     — Вылетай!  Видишь,  сколько  у  меня  работы!  — Писарь

изобразил на лице крайнюю усталость.

     Швейк отдал честь и  направился  к  пленным,  подумав  при

этом:  "Муки,  принятые  во  имя  государя императора, приносят

плоды!"

     С составлением списка дело обстояло хуже. Пленные долго не

могли понять, что им следует назвать свою фамилию. Швейк  много

повидал  на  своем  веку, но все же эти татарские, грузинские и

мордовские  имена  не  лезли  ему  в  голову.  "Мне  никто   не

поверит,--  подумал  Швейк,--  что  на  свете  могут быть такие

фамилии, как у этих татар: Муглагалей Абдрахманов  --  Беймурат

Аллагали  — Джередже Чердедже — Давлатбалей Нурдагалеев и так

далее. У нас фамилии много  лучше.  Например,  у  священника  в

Живогошти  фамилия  Вобейда"  /  Вобейда  — в русском переводе

"хулиган"/.

     Он опять пошел по рядам пленных, которые  один  за  другим

выкрикивали  свои  имена  и  фамилии:  Джидралей  Ганемалей  --

Бабамулей Мирзагали и так далее.

     — Как это ты язык не прикусишь? --  добродушно  улыбаясь,

говорил  каждому  из  них  Швейк.--  Куда  лучше  наши  имена и

фамилии:  Богуслав  Штепанек,  Ярослав  Матоушек   или   Ружена

Свободова.

     Когда  после страшных мучений Швейк наконец переписал всех

этих Бабуля Галлее, Худжи Муджи, он  решил  еще  раз  объяснить

переводчику-писарю, что он жертва недоразумения, что по дороге,

когда  его  гнали  вместе  с  пленными, он несколько раз тщетно

добивался справедливости.

     Писарь-переводчик еще с утра был не вполне трезв, а теперь

совершенно потерял способность  рассуждать  здраво.  Перед  ним

лежала страница объявлений из какой-то немецкой газеты, и он на

мотив  марша  Радецкого  распевал:  "Граммофон меняю на детскую

коляску!", "Покупаю бой белого и  зеленого  листового  стекла",

"Каждый  может  научиться  составлять  счета  и  балансы,  если

пройдет заочные курсы бухгалтерии" и так далее.

     Для некоторых объявлений мотив марша не  подходил.  Однако

писарь  прилагал  все  усилия, чтобы преодолеть это неожиданное

препятствие, и поэтому, отбивая такт, колотил кулаком по  столу

и  топал  ногами.  Его  усы, слипшиеся от контушовки, торчали в

разные стороны, словно в каждую  щеку  ему  кто-то  воткнул  по

засохшей  кисточке  от  гуммиарабика. Правда, его опухшие глаза

заметили Швейка, но их обладатель никак не  реагировал  на  это

открытие. Писарь перестал только стучать кулаком и ногами. Зато

он  начал  барабанить  по  стулу,  распевая  на мотив "Ich weis

nicht, was soll es bedeuten" /"Не знаю, что это значит" (нем.)/

новое  объявление:   "Каролина   Дрегер,   повивальная   бабка,

предлагает свои услуги достоуважаемым дамам во всех случаях..."

     Он  пел все тише и тише, потом чуть слышно, наконец совсем

умолк, неподвижно уставившись на большую страницу объявлений, и

тем дал Швейку возможность рассказать о своих злоключениях,  на

что  Швейку  едва-едва хватило его скромных познаний в немецком

языке.

     Швейк начал с того, что он все же был прав, выбрав  дорогу

в  Фельдштейн  вдоль  ручья,  и  он  не  виноват,  что какой-то

неизвестный русский солдат удирает из плена и купается в пруду,

мимо  которого  он,  Швейк,  должен   был   пройти,   ибо   его

обязанностью,  как  квартирьера,  было найти кратчайший путь на

Фельдштейн. Русский, как только  его  увидел,  убежал,  оставив

свое обмундирование в кустах. Он — Швейк — не раз слыхал, что

даже  на  передовых позициях, в целях разведки, например, часто

используется форма павшего противника, а потому на этот  случай

примерил  брошенную  форму,  чтобы  проверить, каково ему будет

ходить в чужой форме.

     Разъяснив  эту  свою  ошибку,  Швейк  понял,  что  говорил

совершенно  напрасно:  писарь  уснул  еще  раньше,  чем  дорога

привела к пруду. Швейк приблизился к  нему  и  слегка  коснулся

плеча,  чего  было  вполне достаточно, чтобы писарь-фельдфебель

свалился со стула на пол, где и продолжал спокойно спать.

     — Извиняюсь, господин  писарь!  --  сказал  Швейк,  отдал

честь и вышел из канцелярии.

     Рано    утром    военно-инженерное   управление   изменило

диспозицию,  и  было  приказано  группу  пленных,   в   которой

находился Швейк, отправить прямо в Перемышль для восстановления

железнодорожного пути Перемышль — Любачов.

     Все  осталось  по-старому.  Швейк  продолжал  свою одиссею

среди пленных русских. Конвойные мадьяры  всех  и  вся  быстрым

темпом  гнали  вперед.  В  одной  деревне  на  привале  пленные

столкнулись с обозным отделением.  У  повозок  стоял  офицер  и

глядел  на  пленных.  Швейк  выскочил из строя, вытянулся перед

офицером и крикнул: "Herr Leutnant, ich melde gehorsam!"

     Больше, однако, он сказать ничего не успел, ибо тут  же  к

нему  подскочили  два  солдата-мадьяра и ударами кулака в спину

отбросили обратно к пленным.

     Офицер бросил вслед Швейку окурок сигареты, но его  быстро

поднял  другой  пленный  и  стал докуривать. После этого офицер

начал рассказывать стоящему рядом капралу, что  в  России  есть

немцы-колонисты и что они также обязаны воевать.

     Затем   до   самого   Перемышля  Швейку  не  представилось

подходящего  случая  пожаловаться   и   рассказать,   что   он,

собственно   говоря,   ординарец   одиннадцатой  маршевой  роты

Девяносто первого полка. Такой  случай  представился  только  в

Перемышле,  когда  их  вечером  загнали  в  разрушенный форт во

внутренней зоне крепости, где находились  конюшни  для  лошадей

крепостной артиллерии.

     В  соломенной  подстилке  на полу кишело столько вшей, что

она шевелилась; казалось, что это не вши, а  муравьи,  и  тащат

они материал для постройки своего муравейника.

     Пленным  роздали  тут  немного  черной  бурды  из  чистого

цикория и по куску черствого кукурузного хлеба.

     Потом их принял майор  Вольф,  в  то  время  владыка  всех

пленных,   занятых  на  восстановительных  работах  в  крепости

Перемышль и ее окрестностях. Это был весьма  солидный  человек.

Он  держал  целый  штаб  переводчиков,  отбиравшихся из пленных

специалистов по строительству соответственно их способностям  и

полученному образованию.

     Майор   Вольф  был  твердо  уверен,  что  пленные  русские

притворяются дурачками, так как бывали  случаи,  когда  на  его

вопрос:  "Умеешь  ли  строить  железные дороги?" — все пленные

давали стереотипный ответ: "Ни о чем не знаю, ни  о  чем  таком

даже не слыхал, жил честно-благородно".

     Когда пленные были выстроены перед майором Вольфом и перед

всем его  штабом,  майор  Вольф  спросил по-немецки, кто из них

знает немецкий язык.

     Швейк решительно выступил вперед, вытянулся перед майором,

взял под козырек и отрапортовал, что говорит по-немецки.  Майор

Вольф, явно довольный, сразу спросил Швейка, не инженер ли он.

     — Осмелюсь доложить, господин майор,-- ответил Швейк,-- я

не инженер,  но  ординарец одиннадцатой маршевой роты Девяносто

первого полка. Я попал к нам в плен.  Случилось  это,  господин

майор, вот как...

     — Что? — заорал Вольф.

     — Осмелюсь доложить, господин майор, случилось это так...

     — Вы  чех,--  не унимался майор Вольф,-- вы переоделись в

русскую форму?

     — Так точно, господин майор, так оно и было,  я  искренне

рад,  что  господин  майор  сразу  вошел в мое положение. Может

быть, наши уже сражаются, а  я  тут  безо  всякой  пользы  могу

прогулять   всю  войну.  Разрешите,  господин  майор,  еще  раз

объяснить все по порядку.

     — Хватит,-- отрубил майор Вольф, призвал  двух  солдат  и

приказал  им  немедленно  отвести этого человека на гауптвахту.

Сам же с одним офицером медленно  пошел  вслед  за  Швейком  и,

разговаривая на ходу, яростно размахивал руками. В каждой фразе

он поминал чешских псов. Второй офицер чувствовал, как безмерно

счастлив  майор,  благодаря  проницательности  которого удалось

поймать одну из этих  птичек.  Уже  в  течение  многих  месяцев

командирам  воинских  частей  рассылались  секретные инструкции

относительно предательской деятельности за  границей  некоторых

перебежчиков  из  чешских  полков.  Было  установлено,  что эти

перебежчики, забывая о присяге, вступают в ряды русской армии и

служат  неприятелю,  оказывая  ему  наиболее  ценные  услуги  в

шпионаже.

     В  вопросе о местонахождении какой-либо боевой организации

перебежчиков австрийское министерство внутренних дел  пока  что

действовало  вслепую.  Оно  еще не знало ничего определенного о

революционных организациях за границей,  и  только  в  августе,

находясь  на  линии  Сокаль  --  Милятин  — Бубново, командиры

батальонов получили  секретные  циркуляры  о  том,  что  бывший

австрийский  профессор  Масарик  бежал  за  границу,  где ведет

пропаганду против Австрии. Какой-то идиот  в  дивизии  дополнил

циркуляр   следующим  приказом:  "В  случае  поимки  немедленно

доставить в штаб дивизии".

     Майор Вольф в то время еще и понятия не имел,  что  именно

готовят  Австрии  перебежчики,  которые  позднее,  встречаясь в

Киеве и других местах, на вопрос: "Чем ты  здесь  занимаешься?"

— весело отвечали: "Я предал государя императора".

     Из  этих циркуляров он знал только о перебежчиках-шпионах,

из которых один, а именно тот, которого  ведут  на  гауптвахту,

так  легко  попался  в  его  ловушку. Майор Вольф был несколько

тщеславен и легко представил себе, как он получит благодарность

от высшего начальства, награду за бдительность, осторожность  и

способности.

     Прежде  чем  они  дошли до гауптвахты, он уже уверил себя,

что вопрос: "Кто говорит по-немецки?" --  он  задал  умышленно,

так как при первом же взгляде на пленных этот тип показался ему

подозрительным.

     Сопровождающий  майора  офицер  кивал  головой  и высказал

мысль, что об аресте необходимо сообщить командованию гарнизона

для  дальнейшего  расследования  дела  и  предания  подсудимого

военному  суду  высшей инстанции. Поступить так, как предлагает

господин майор, а именно: допросить преступника на гауптвахте и

немедленно повесить за  гауптвахтой,--  решительно  нельзя.  Он

будет  повешен,  но законным путем, согласно военному судебному

уставу. Подробный допрос перед повешением позволит раскрыть его

связи с другими подобными преступниками. Кто знает, что еще при

этом вскроется?

     Майора Вольфа  внезапно  охватило  упрямство,  его  обуяла

скрытая  до  сих  пор  в  тайниках души звериная жестокость. Он

заявил,  что  повесит   перебежчика-шпиона   немедленно   после

допроса,  на  свой  собственный страх и риск. Он может себе это

позволить, так как у него есть знакомства в высших сферах и ему

все нипочем. Здесь как на фронте.  Если  бы  шпиона  поймали  и

разоблачили  в  непосредственной  близости от поля сражения, он

был бы немедленно допрошен и повешен, с  ним  бы  не  разводили

церемоний.   Впрочем,   господину   капитану  известно,  что  в

прифронтовой полосе каждый командир от капитана  и  выше  имеет

право  вешать  всех  подозрительных  людей.  Однако  в  вопросе

полномочий военных  чинов  на  повешение  майор  Вольф  немного

напутал.

     В  Восточной  Галиции  по  мере  приближения  к фронту эти

правомочия переходили  от  высших  к  низшим  чинам,  и  бывали

случаи,  когда, например, капрал, начальник патруля, приказывал

повесить   двенадцатилетнего   мальчика,   показавшегося    ему

подозрительным  лишь  потому,  что  в покинутой и разграбленной

деревне в развалившейся хате варил себе картофельную шелуху.

     Спор между капитаном и майором обострялся.

     — Вы не имеете на  это  никакого  права!  --  раздраженно

кричал  капитан.--  Он  будет  повешен  на  основании приговора

военного суда.

     — Будет повешен без приговора! — шипел майор Вольф.

     Швейк,  которого  вели  несколько  поодаль,  слышал   этот

увлекательный  разговор  с  начала  до  конца  и только заметил

сопровождавшим его конвойным:

     — Что в лоб, что по лбу. В одном трактире в Либени мы  не

могли  решить,  как  поступить  со  шляпником  Вашаком, который

постоянно хулиганил на танцульках: выкинуть сразу,  как  только

он  появится в дверях, после того как он закажет пиво, заплатит

и выпьет, или же снять с  него  ботинки,  когда  он  протанцует

первый  тур.  Трактирщик  предложил  выбросить  его не в начале

танцульки, а после того, как он напьет и наест:  пусть  за  все

заплатит  и  сразу  же  вылетает.  А  знаете,  что устроил этот

негодяй? Не пришел. Ну, что вы на это скажете?

     Оба солдата, которые были  откуда-то  из  Тироля,  в  один

голос ответили:

     — Nix bohmisch / Не знаем по-чешски (нем.)/.

     — Verstehen  sie  deutsch? — спокойно спросил Швейк / Вы

понимаете по-немецки? (нем.)/.

     — Jawohl! / Да! ( нем.)/-- ответили  оба,  на  что  Швейк

заметил:

     — Это   хорошо,--   по   крайней  мере,  среди  своих  не

пропадете.

     Коротая время в дружеской беседе, они дошли до гауптвахты,

где майор Вольф с капитаном продолжал дебаты о судьбе Швейка, а

Швейк скромно уселся позади на лавке.

     Майор Вольф в конце концов склонился  к  мнению  капитана,

что этого человека должно повесить только после продолжительной

процедуры, мило именуемой "законный путь".

     Если  бы  они  спросили  Швейка, что он сам думает на этот

счет, он бы ответил: "Мне очень жаль, господин майор, но,  хотя

вы  по  чину  выше  господина  капитана,  однако  прав господин

капитан. Всякая поспешность вредна. Однажды сошел с  ума  судья

одного  из  пражских районных судов. Долгое время за ним ничего

не замечали, но во время разбирательства  дела  об  оскорблении

личности  это выяснилось. Некий Знаменачек, повстречав на улице

капеллана Гортика, который  на  уроке  закона  божьего  надавал

пощечин  его  сынишке,  сказал:  "Ах  ты,  осел,  ах ты, черная

уродина, религиозный идиот,  черная  свинья,  поповский  козел,

осквернитель  Христова  учения,  лицемер  и  шарлатан  в рясе!"

Сумасшедший судья был очень набожный человек.  Три  его  сестры

служили  у  ксендзов  кухарками, а он был крестным их детей. Он

так разволновался, что  вдруг  лишился  рассудка  и  заорал  на

подсудимого:   "Именем   его  величества  императора  и  короля

присуждаю вас к смертной казни через повешение!  Приговор  суда

обжалованию   не   подлежит.  Пан  Горачек,--  обратился  он  к

судебному  надзирателю,--  возьмите  вот  этого   господина   и

повесьте  его там, ну, знаете, там, где выбивают ковры, а потом

зайдите сюда, получите на пиво!"  Само  собой  разумеется,  пан

Знаменачек  и  надзиратель остолбенели, но судья топнул ногой и

заорал: "Вы будете повиноваться или нет?"

     Тут  надзиратель   так   напугался,   что   потащил   пана

Знаменачека  вниз,  и,  не  будь  адвоката,  который вмешался и

вызвал Скорую помощь, не знаю, чем бы  все  это  кончилось  для

Знаменачека.  Судью уже сажали в карету Скорой помощи, а он все

кричал: "Если не найдете веревки,  повесьте  его  на  простыне,

стоимость учтем после в полугодовом отчете".

     Швейка  под  конвоем отвели в комендатуру гарнизона, после

того как он подписал  составленный  майором  Вольфом  протокол,

гласивший,  что  Швейк, солдат австрийской армии, сознательно и

без давления с чьей бы то ни было стороны переоделся в  русскую

форму и после отступления русских был задержан за линией фронта

полевой жандармерией.

     Все это было истинной правдой, и Швейк как человек честный

возражать  не  мог.  При  составлении протокола он неоднократно

пытался вставить замечание, которое, быть  может,  уточнило  бы

ситуацию,   но   всякий   раз  раздавался  повелительный  окрик

господина майора: "Молчать! Я вас об этом  не  спрашиваю.  Дело

совершенно ясное!"

     И  Швейку  ничего иного не оставалось, как только отдавать

честь и соглашаться: "Так точно, молчу, дело совершенно ясное".

     В комендатуре гарнизона он был отведен  в  какую-то  дыру,

где  прежде  находился  склад  риса  и одновременно пансион для

мышей. Рис был рассыпан повсюду, и  мыши,  ничуть  не  смущаясь

Швейка,  весело  бегали  вокруг,  поедая зерна. Швейку пришлось

сходить за соломенным  тюфяком,  но,  когда  глаза  привыкли  к

темноте,  он увидел, что в его тюфяк переселяется целая мышиная

семья. Не было никакого сомнения, что они намерены  свить  себе

новое   гнездо  на  развалинах  славы  истлевшего  австрийского

соломенного тюфяка. Швейк принялся стучать  в  запертую  дверь.

Подошел  капрал-поляк,  и  Швейк попросил, чтобы его перевели в

другое помещение, так как на  своем  тюфяке  он  может  заспать

мышей  и  тем  нанести  ущерб  казне,  ибо все, что хранится на

военных складах, является казенным имуществом.

     Поляк  частично  понял,  погрозил  Швейку  кулаком   перед

запертой  дверью,  упомянув  при  этом о "вонючей дупе /Задница

(польск.)/", и удалился, гневно проворчав что-то о холере,  как

будто Швейк бог весть как его оскорбил.

     Ночь  Швейк провел спокойно, так как мыши не предъявляли к

нему больших претензий. По-видимому, у  них  была  своя  ночная

программа, они выполняли ее в соседнем складе военных шинелей и

фуражек,  которые мыши грызли спокойно и в полной безопасности,

так как интендантство опомнилось только год спустя и завело  на

военных  складах  казенных  кошек,  без  права на пенсию; кошки

значились   в   интендантствах   под   рубрикой   "К.   u    k.

Militarmagazinkatze"   /   Императорская  и  королевская  кошка

военных складов  (нем.)/.  Этот  кошачий  чин  был,  собственно

говоря, только восстановлением старого института, упраздненного

после войны шестьдесят шестого года.

     Когда-то  давно,  при  Марии-Терезии,  во  время  войны на

военных складах тоже были кошки, а господа из интендантства все

свои делишки с обмундированием сваливали на несчастных мышей.

     Однако императорские и королевские кошки во многих случаях

не выполняли своего долга, и дело дошло до того, что  как-то  в

царствование   императора   Леопольда   на  военном  складе  на

Погоржельце по приговору  военного  суда  были  повешены  шесть

кошек.  Воображаю,  как  посмеивались тогда в усы все, кто имел

отношение к этому складу.

 

     x x x

 

     Вместе с утренним кофе к Швейку в дыру втолкнули какого-то

человека в русской фуражке и в русской шинели.

     Человек этот говорил по-чешски с польским акцентом. То был

один из негодяев, служивших в контрразведке армейского корпуса,

штаб которого  находился  в  Перемышле.  Агент  военной  тайной

полиции  даже  не  дал себе труда сколько-нибудь тонко выведать

тайны у Швейка.

     Он начал прямо:

     — Попал я в лужу из-за своей неосторожности. Я  служил  в

Двадцать  восьмом  полку  и сразу перешел на службу к русским и

вот так глупо влип. У русских я вызвался  пойти  в  разведку...

Служил  я  в  Шестой  киевской  дивизии. А ты, товарищ, в каком

русском полку служил? Сдается мне, что мы где-то встречались. В

Киеве я знал чехов, которые вместе с  нами  пошли  на  фронт  и

перешли в русскую армию. Теперь я уже перезабыл их фамилии и из

каких мест они были, но ты-то, должно быть, помнишь кое-кого, с

кем ты там служил? Мне хотелось бы знать, кто остался из нашего

Двадцать восьмого полка.

     Вместо  ответа  Швейк  заботливо приложил свою руку ко лбу

незнакомца,  потом  пощупал  пульс  и,   наконец,   подведя   к

маленькому  окошечку,  попросил  его  высунуть  язык. Всей этой

процедуре негодяй не противился, думая, что Швейк объясняется с

ним тайными заговорщицкими знаками. Потом Швейк начал  колотить

в   дверь,   и,   когда  надзиратель  пришел  спросить,  почему

арестованный так шумит, он по-чешски и  по-немецки  потребовал,

чтобы  немедля  позвали доктора, так как человек, которого сюда

поместили, бредит в горячке.

     Однако это не произвело должного впечатления:  за  больным

человеком  никто  не  пришел.  Он  преспокойно остался сидеть в

камере и без умолку болтал что-то о Киеве, о  Швейке,  которого

он, безусловно, видел маршировавшим среди русских солдат.

     — Вы  наверняка напились болотной воды,-- сказал Швейк,--

как наш молодой Тынецкий, человек вообще неглупый.  Как-то  раз

пустился  он путешествовать и добрался до самой Италии. Он ни о

чем другом не говорил, только об этой  самой  Италии,  дескать,

там одни болотные воды и никаких других достопримечательностей.

Вот  он тоже от болотной воды схватил лихорадку. Трясла она его

четыре раза в год: на всех святых  --  на  святого  Иосифа,  на

Петра  и  Павла  и  на  успение богородицы. Как его схватит эта

самая лихорадка, он, вроде вот  вас,  начинал  узнавать  чужих,

незнакомых  ему  людей.  Ну,  например,  в  трамвае мог сказать

незнакомому человеку, что видел его на вокзале в Вене. Кого  ни

встретит на улице,-- всех он или видел на вокзале в Милане, или

выпивал с ними в винном погребке при ратуше в штирийском Граце.

Если  эта  самая  болотная  горячка  нападала на него, когда он

сидел в трактире, он начинал узнавать  посетителей  и  говорил,

что  все  они  ехали  с  ним на пароходе в Венецию. Против этой

болезни нет никаких лекарств,  кроме  одного,  которое  выдумал

новый санитар в Катержинках. Велели этому санитару ухаживать за

помешанным,  который целый божий день ничего не делал, а только

сидел в углу и считал: "Раз, два, три, четыре, пять, шесть",  и

опять:  "Раз,  два, три, четыре, пять, шесть". Это был какой-то

профессор.  Санитар  чуть  не  лопнул  от  злости,  видя,   что

сумасшедший   не  может  перескочить  через  шестерку.  Сначала

санитар  по-хорошему  просил  его  сосчитать:  "Семь,   восемь,

девять, десять". Куда там! Профессор и в ус не дует, сидит себе

в  уголку  и  считает:  "Раз,  два,  три, четыре, пять, шесть".

Санитар не выдержал, подскочил к своему  подопечному  и,  когда

тот   проговорил  "шесть",  дал  ему  подзатыльник.  "Вот  вам,

говорит, семь, а вот восемь, девять, десять". Что ни цифра,  то

подзатыльник.  Больной схватился за голову и спрашивает, где он

находится.  Когда  санитар  сказал,  что  в  сумасшедшем  доме,

профессор  сразу  припомнил,  что  попал  туда  из-за  какой-то

кометы. Он высчитал, что она появится через год, восемнадцатого

июня, в шесть часов  утра,  а  ему  доказали,  что  эта  комета

сгорела  уже  несколько  миллионов  лет  тому  назад.  Я с этим

санитаром был знаком. Когда профессор окончательно выздоровел и

выписался, он взял  этого  санитара  в  слуги.  Никаких  других

обязанностей   у  него  не  было,  только  каждое  утро  давать

господину профессору четыре подзатыльника, что  он  и  выполнял

добросовестно и аккуратно.

     — Я   знал  всех  ваших  киевских  знакомых,--  неутомимо

продолжал агент контрразведки.-- Не с вами ли  был  один  такой

толстый  и  один такой худой? Никак не припомню, как их звали и

какого они полка.

     — Пусть это вас не беспокоит,-- успокаивал его Швейк,-- с

каждым может случиться! Разве запомнишь фамилии всех толстых  и

всех  худых?  Фамилии  худых людей, конечно, труднее запомнить,

потому что их на свете больше. Они, как  говорится,  составляют

большинство.

     — Товарищ,--   захныкал   императорский   и   королевский

мерзавец,-- ты мне  не  веришь!  А  ведь  нас  ждет  одинаковая

участь!

     — На  то мы и солдаты,-- невозмутимо ответил Швейк,-- для

того нас матери и на свет породили, чтобы на  войне,  когда  мы

наденем  мундиры,  от  нас  полетели клочья. И мы на это идем с

радостью, потому как знаем,  что  наши  кости  не  будут  гнить

понапрасну.  Мы  падем за государя императора и его августейшую

семью, ради которой мы отвоевали Герцеговину. Из  наших  костей

будут вырабатывать костяной уголь для сахарных заводов. Это уже

несколько  лет  тому  назад  объяснял  нам  господин  лейтенант

Циммер.  "Вы  свиная   банда,--   говорил   он,--   кабаны   вы

необразованные,   вы  никчемные,  ленивые  обезьяны,  вы  своим

ножищам покоя не даете, точно они никакой цены не  имеют.  Если

вас  убьют  на  поле  сражения,  то из каждой вашей ноги выйдет

полкило костяного угля, а из целого солдата  со  всеми  костями

его  рук  и  ног  --  свыше  двух  кило. Сквозь вас, идиоты, на

сахароваренных заводах будут фильтровать сахар. Вы и понятия не

имеете, как после смерти будете  полезны  потомкам.  Ваши  дети

будут  пить  кофе  с  сахаром,  процеженным  сквозь ваши кости,

олухи".  Я,  помнится,  задумался,  а  он  ко   мне:   "О   чем

размышляешь?"  --  "Осмелюсь  доложить,  говорю, я полагаю, что

костяной уголь  из  господ  офицеров  должен  быть  значительно

дороже,  чем  из  простых  солдат".  За  это  я получил три дня

одиночки.

     Компаньон  Швейка  постучал  в  дверь  и  стал  о   чем-то

договариваться со стражей, а та доложила канцелярии.

     Вскоре за компаньоном пришел штабной писарь, и Швейк опять

остался один.

     Уходя,  эта  тварь,  указывая  на  Швейка, во всеуслышание

заявила:

     — Это мой старый товарищ по Киеву.

     Целых двадцать четыре часа  пробыл  Швейк  в  одиночестве,

если не считать тех нескольких минут, когда ему приносили еду.

     Ночью  он  убедился,  что  русская  шинель теплее и больше

австрийской и что  нет  ничего  неприятного,  если  ночью  мышь

обнюхивает  спящего.  Швейку  казалось, что кто-то нежно шепчет

ему на ухо. На рассвете "шепот" этот  был  прерван  конвоирами,

пришедшими за арестованным.

     Швейк   до   сих  пор  не  может  точно  определить,  что,

собственно, это был за суд, куда привели  его  в  то  печальное

утро.  Но что это был суд военный, в этом не могло быть никаких

сомнений. Там  заседали  генерал,  полковник,  майор,  поручик,

подпоручик,  писарь  и  какой-то пехотинец, который, собственно

говоря,  ничего  другого  не  делал,  только  подносил  курящим

спички.

     Допрос длился недолго.

     Несколько  больший  интерес,  чем другие, проявил к Швейку

майор, говоривший по-чешски.

     — Вы предали государя императора! — рявкнул он.

     — Иисус Мария! Когда?  --  воскликнул  Швейк.--  Чтобы  я

предал  государя  императора, нашего светлейшего монарха, из-за

которого я столько выстрадал?!

     — Бросьте эти глупости,-- сказал майор.

     — Осмелюсь доложить,  господин  майор,  предать  государя

императора  --  не  глупость.  Мы  народ  служивый  и присягали

государю императору на верность, а  присягу  эту,  как  пели  в

театре, я, как верный муж, сдержал.

     — Вот,--  сказал  майор,-- вот здесь доказательства вашей

вины, и вот где правда.-- Он указал на объемистую кипу бумаг.

     Основной материал дал суду человек, которого  подсадили  к

Швейку.

     — Вы и теперь не желаете сознаваться? — спросил майор.--

Ведь вы  сами  подтвердили,  что,  находясь в рядах австрийской

армии, вы добровольно переоделись в русскую форму. Спрашиваю  в

последний раз: принуждал вас кто-нибудь к этому?

     — Я сделал это без всякого принуждения.

     — Добровольно?

     — Добровольно.

     — Без давления?

     — Без давления.

     — А вы знаете, что вы пропали?

     — Знаю;  в  Девяносто  первом полку меня, безусловно, уже

ждут, но  разрешите  мне,  господин  майор,  сделать  небольшое

примечание  о  том,  как люди добровольно переодеваются в чужое

платье. В тысяча девятьсот  восьмом  году,  в  июле,  в  старом

рукаве  реки Бероунки в Збраславе купался переплетчик Божетех с

Пршичной улицы в Праге. Одежду он повесил  на  вербах  и  очень

обрадовался,  когда спустя некоторое время в воду влез еще один

господин. Слово за слово,  баловались,  брызгались,  ныряли  до

самого  вечера.  Но  из  воды  этот  незнакомый  господин вылез

первым: пора-де  ужинать.  Пан  Божетех  остался  посидеть  еще

немного  в  воде,  а  когда пошел одеваться к вербам, то вместо

своей одежды  нашел  босяцкие  лохмотья  и  записку:  "Я  долго

размышлял:  брать, не брать, ведь мы так хорошо веселились, тут

я сорвал ромашку, и последний оторванный лепесток вышел: брать!

А посему я обменялся с вами тряпками. Не бойтесь надеть их: они

очищены от вшей неделю назад в окружной тюрьме  в  Добржиши.  В

другой   раз   внимательнее   приглядывайтесь  к  тому,  с  кем

купаетесь: в воде всякий голый человек похож на депутата,  даже

если он убийца. Вы даже не знаете, с кем купались. Купание того

стоило. К вечеру вода самая приятная. Влезьте в воду еще разок,

чтоб прийти в себя".

     Пану  Божетеху не оставалось ничего другого, как дождаться

темноты. Потом он завернулся в босяцкие лохмотья и направился в

Прагу. Он старался обойти шоссе, шел лугами, окольными тропками

и встретился с жандармским патрулем из Хухли, который арестовал

бродягу и на другой день утром  отвел  его  в  районный  суд  в

Збраслав,   ведь  каждый  может  назваться  Йозефом  Божетехом,

переплетчиком с Пршичной улицы в Праге, дом номер шестнадцать.

     Секретарь, который не так уж блестяще знал  чешский  язык,

решил,  что  обвиняемый  сообщает  адрес  своего соучастника, и

переспросил:

     — Ist das genau Prag, No 16, Josef Bozetech? / Это точно:

Прага No 16, Йозеф Божетех? (нем.)/

     — Живет ли он сейчас там, я не знаю,--  ответил  Швейк,--

но  тогда,  в  тысяча  девятьсот  восьмом  году,  жил. Он очень

красиво переплетал книги, но долго держал,  потому  что  сперва

прочитывал  их,  а  потом переплетал соответственно содержанию.

Если он делал на книге черный обрез, то ее  не  стоило  читать:

каждому  сразу  было  понятно, что у романа очень плохой конец.

Может, вы желаете узнать более точные подробности? Да, чтобы не

забыть:  он  каждый  день  сидел  "У  Флеков"   и   рассказывал

содержание всех книг, которые ему перед тем отдали в переплет.

     Майор  подошел к секретарю и что-то шепнул ему на ухо. Тот

зачеркнул  в  протоколе  адрес  нового   мнимого   заговорщика,

опасного военного преступника Божетеха.

     Странное      судебное     заседание     протекало     под

председательством    генерала    Финка    фон     Финкенштейна,

приспособившего этот суд к типу полевого суда.

     У  некоторых  людей  мания собирать спичечные коробки, а у

этого господина была мания организовывать полевые суды, хотя  в

большинстве случаев это противоречило воинскому уставу.

     Генерал  объявил,  что никаких аудиторов ему не нужно, что

он сам созовет суд, а через три часа обвиняемый должен  висеть.

Пока  генерал  был на фронте, в полевых судах недостатка у него

не ощущалось.

     Как иной во что бы то ни стало  должен  сыграть  партию  в

шахматы.  в  бильярд  или "марьяж", так этот знаменитый генерал

ежедневно  должен  был  устраивать  срочные  заседания  полевых

судов.   Он   председательствовал   на   них   и  с  величайшей

серьезностью и радостью объявлял подсудимому мат.

     Сентиментальный  человек  написал  бы,  наверное,  что  на

совести  у этого генерала десятки человеческих жизней, особенно

после востока, где, по его словам, он боролся  с  великорусской

агитацией  среди галицийских украинцев. Мы, однако, принимая во

внимание его точку зрения,  не  можем  сказать,  чтобы  у  него

вообще кто-нибудь был на совести.

     Угрызений   совести  он  не  испытывал,  их  для  него  не

существовало. Приказав на основании приговора  своего  полевого

суда  повесить  учителя,  учительницу, православного священника

или целую  семью,  он  возвращался  к  себе  на  квартиру,  как

возвращается   из   трактира   азартный  игрок  в  "марьяж",  с

удовлетворением вспоминая, как ему дали  "флека",  как  он  дал

"ре",  а  они  "супре", он "тути", они "боты", как он выиграл и

набрал сто семь.

     Он   считал   повешение   делом   совершенно   простым   и

естественным,  своего рода хлебом насущным, и, вынося приговор,

довольно часто забывал про государя императора. Он  не  говорил

"именем  его  императорского  величества  вы приговариваетесь к

смертной  казни  через  повешение",  но  просто  объявлял:   "Я

приговариваю вас".

     Иногда он умел найти в повешении комические моменты, о чем

однажды  написал  своей  супруге  в  Вену: "… ты, например, не

можешь себе представить, моя дорогая, как  я  недавно  смеялся.

Несколько  дней  назад я осудил одного учителя за шпионаж. Есть

тут у меня один испытанный человек — писарь.  У  него  большая

практика  по  части  вешания. Для него это своего рода спорт. Я

находился в  своей  палатке,  когда,  по  вынесении  приговора,

явился  ко  мне  этот самый писарь и спрашивает: "Где прикажете

повесить учителя?" Я  говорю:  "На  ближайшем  дереве".  И  вот

представь  себе  комизм  положения. Кругом степь, ничего, кроме

травы, не видать, и далеко впереди нет ни единого  деревца.  Но

приказ  есть  приказ,  а  потому  взял писарь с собой учителя и

конвойных, и поехали они вместе искать дерево. Вернулись только

вечером, и учитель с ними. Писарь пришел ко  мне  и  спрашивает

опять:  "На  чем  повесить  этого  молодчика?"  Я его выругал и

напомнил. что уже дал приказ — на ближайшем дереве. Он сказал,

что утром попробует это сделать, а  утром  пришел  бледный  как

полотно:  за ночь, мол, учитель исчез. Меня это так рассмешило,

что я простил всех,  кто  его  караулил.  И  еще  пошутил,  что

учитель,  вероятно,  сам  пошел  искать дерево. Как видишь, моя

дорогая, мы здесь не скучаем. Скажи маленькому Вилли, что  папа

его  целует и скоро пришлет ему живого русского. Вилли будет на

нем ездить, как на лошадке. Еще, моя дорогая,  вспоминаю  такой

смешной  случай.  Повесили  мы  как-то одного еврея за шпионаж.

Этот молодчик встретился нам по дороге,  хотя  делать  ему  там

было  нечего; он оправдывался и говорил, что продавал сигареты.

Так вот, его повесили, но только  на  несколько  секунд.  Вдруг

веревка  оборвалась,  и  он упал, но сразу опомнился и закричал

мне: "Господин генерал, я иду домой! Вы меня уже  повесили.  а,

согласно  закону,  я  не  могу быть повешен дважды за одно и то

же". Я расхохотался, и еврея мы отпустили. У нас, дорогая  моя,

весело!.."

     Когда   генерала   Финка  назначили  комендантом  крепости

Перемышль, ему уже не так часто представлялась возможность  для

подобных  цирковых  представлений,  и  он  с  большой  радостью

ухватился за дело Швейка.

     Теперь Швейк стоял перед  этим  тигром,  который,  сидя  в

центре длинного стола, курил сигарету за сигаретой и приказывал

переводить   ответы   Швейка,  после  чего  одобрительно  кивал

головой.

     Майор  внес  предложение  послать  телеграфный  запрос   в

бригаду   для   выяснения,  где  в  настоящее  время  находится

одиннадцатая маршевая рота Девяносто, первого полка, к которой,

согласно показаниям обвиняемого, он принадлежит.

     Генерал высказался против и заявил,  что  этим  задержится

вынесение    приговора,   что   противоречит   смыслу   данного

мероприятия. Сейчас налицо полное признание обвиняемого в  том,

что  он  переоделся  в  русскую форму потом имеется одно важное

свидетельское   показание,   согласно    которому    обвиняемый

признался,  что был в Киеве. Он, генерал, предлагает немедленно

удалиться на совещание, вынести приговор и немедленно  привести

его в исполнение.

     Майор все же настаивал, что необходимо установить личность

обвиняемого,  так  как  это — дело исключительной политической

важности.  Установив  личность  этого  солдата,   можно   будет

добраться  и  до связей обвиняемого с его бывшими товарищами по

той воинской части, к которой он принадлежал.

     Майор был романтиком-мечтателем.  Он  говорил,  что  нужно

найти   какие-то  нити,  что  недостаточно  приговорить  одного

человека. Приговор является  только  результатом  определенного

следствия,  которое  заключает  в себе нити, каковые нити… Он

окончательно запутался в своих  нитях,  но  все  его  поняли  и

одобрительно  закивали головой, даже сам генерал, которому нити

очень понравились, потому что он представил, как  на  Майоровых

нитях  висят  новые полевые суды. Поэтому он уже не протестовал

против того, чтобы справиться в  бригаде  и  точно  установить,

действительно  ли Швейк принадлежит к Девяносто первому полку и

когда, во время каких операций одиннадцатой маршевой  роты,  он

перешел к русским.

     Швейк  во  время дебатов находился в коридоре, под охраной

двух штыков. Потом его опять ввели в зал суда, поставили  перед

лицом  судей  и еще раз спросили, какого он полка. Потом Швейка

перевели в гарнизонную гюрьму.

     Вернувшись после неудавшегося полевого суда домой, генерал

Финк лег на диван  и  стал  обдумывать,  как  бы  ускорить  эту

процедуру.

     Он  был твердо уверен, что ответ они получат скоро, но все

же это уже не та быстрота, какой отличались его суды,  так  как

после  этого  последует духовное напутствие приговоренного, что

задержит приведение приговора в исполнение на лишних два часа.

     — А,  все  равно,--  решил  генерал  Финк.--   Мы   можем

предоставить  ему  духовное  напутствие  еще  перед  вынесением

приговора, до получения сведений  из  бригады.  Все  равно  ему

висеть.

     Генерал   Финк   приказал   позвать   к  себе  фельдкурата

Мартинеца. Это был несчастный учитель закона божьего, капеллан,

откуда-то  из  Моравии.  Раньше  он  был  под  началом   такого

безнравственного  варвара,  что  предпочел пойти в армию. Новый

фельдкурат был по-настоящему религиозный человек, он с  горечью

в  сердце  вспоминал о своем фараре, который медленно, но верно

шел  навстречу  погибели.  Он  вспоминал,  как  его  фарар   до

положения риз надирался сливовицей и однажды ночью во что бы то

ни  стало  хотел  втолкнуть  ему  в  постель  бродячую цыганку,

которую  подобрал  где-то  за  селом,  когда  сильно   навеселе

возвращался с винокуренного завода.

     Фельдкурат  Мартинец  надеялся,  что, напутствуя раненых и

умирающих на поле битвы, он  искупит  грехи  своего  распутного

фарара,  который,  придя домой поздно ночью, неоднократно будил

его, приговаривая при этом:

     — Еничек, Еничек! Толстая девка — жизнь моя!

     Надежды его не сбылись. Его перебрасывали из  гарнизона  в

гарнизон,  где  он  всего-навсего  раз  в две недели должен был

произносить  проповедь  солдатам   гарнизона   и   бороться   с

искушениями Офицерского собрания, а там велись такие разговоры,

что  в  сравнении  с  ними "толстые девки" фарара были невинной

молитвой к ангелу-хранителю.

     Обычно его вызывали к  генералу  Финку  во  время  крупных

операций на фронте, когда нужно было торжественно отпраздновать

очередную  победу  австрийской  армии.  Генерал Финк с таким же

удовольствием организовывал  торжественные  полевые  обедни,  с

каким устраивал полевые суды.

     Бестия  Финк  был  таким  ярым  патриотом  Австрии, что не

молился  о  победе  германского  или  турецкого  оружия.  Когда

германцы  одерживали  победу  над французами или англичанами, у

алтаря царило молчание.

     Незначительную удачную схватку  австрийского  разведочного

патруля  с  русским  аванпостом  штаб раздувал, словно огромный

мыльный пузырь, до поражения  целого  корпуса  русских,  и  это

служило    генералу    Финку    предлогом   для   торжественных

богослужений. У несчастного фельдкурата  Мартинеца  создавалось

такое   впечатление,   что   генерал-комендант   Финк  является

одновременно главою католической церкви в Перемышле.

     Генерал  Финк  сам   распоряжался   церемониалом   обедни,

высказывая  всякий  раз  пожелание,  чтобы  такие  богослужения

совершались по образцу богослужений в праздник тела господня --

с октавой.

     Кроме того, генерал Финк имел  обыкновение  по  возношении

святых  даров  подскакать галопом на коне к алтарю и троекратно

возгласить: "Ура! ура! ура!"

     Фельдкурат Мартинец, душа набожная и  праведная,  один  из

немногих,  кто  еще  верил  в бога, не любил визитов к генералу

Финку.

     Комендант  крепости  Финк  давал  фельдкурату  необходимые

инструкции,  а потом приказывал налить ему чего-нибудь покрепче

и рассказывал  рабу  божьему  Мартинецу  новейшие  анекдоты  из

глупейших   сборничков,   издававшихся   специально  для  армии

журналом "Lustige Blatter".

     Генерал  собрал  целую  библиотеку  книжонок   с   глупыми

названиями, вроде "Юмор для зрения и слуха в солдатском ранце",

"Гинденбурговы анекдоты", "Гинденбург в зеркале юмора", "Второй

ранец   юмора,   наполненный  Феликсом  Шлемпером",  "Из  нашей

гуляшевой пушки". "Сочные гранатные  осколки  из  окопов",  или

такая  чепуха,  как  "Под двуглавым орлом", "Венский шницель из

императорской королевской полевой кухни разогрел Артур  Локеш".

Иногда  он пел веселые солдатские песни из сборника "Wir mussen

siegen"  /  Мы  должны  победить"  (нем.)/,  причем   неустанно

подливал  чего-нибудь  покрепче,  заставляя  фельдкурата пить и

горланить вместе с ним. Потом заводил  похабные  разговоры,  во

время  которых  фельдкурат Мартинец с тоской в сердце вспоминал

своего фарара, по части сальностей  ни  в  чем  не  уступавшего

генералу Финку.

     Фельдкурат  Мартинец  с  ужасом  замечал,  что чем чаще он

ходит в гости к генералу Финку, тем ниже падает нравственно.

     Несчастному начали нравиться ликеры, которые он распивал у

генерала. Постепенно он вошел во вкус генеральских  разговоров.

Воображению  его  рисовались  безнравственные  картины,  и ради

контушовки,  рябиновки  и  старого  вина  в  покрытых  паутиной

бутылках,  которыми его поил генерал Финк, фельдкурат забывал о

боге. Теперь между строчек требника у него танцевали  "девочки"

из  генеральских  анекдотов.  Отвращение  к посещениям генерала

ослабевало.

     Генерал полюбил  фельдкурата  Мартинеца,  который  сначала

явился  к нему святым Игнатием Лойолой, а затем приспособился к

генеральскому окружению.

     Как-то раз генерал позвал к себе двух сестер милосердия из

полевого госпиталя.  Собственно  говоря,  в  госпитале  они  не

служили,  а  только  были  к  нему  приписаны,  чтобы  получать

жалование, и подрабатывали, как это часто бывало в  те  тяжелые

времена,   проституцией.   Генерал  велел  позвать  фельдкурата

Мартинеца. который уже так запутался  в  тенетах  дьявола,  что

после  получасового  флирта приласкал обеих дам, причем вошел в

такой раж. что обслюнявил  на  диване  всю  подушку.  Потом  он

долгое  время  упрекал себя за такое развратное поведение. Грех

свой он не искупил даже тем, что, возвращаясь ночью домой, упал

на колени  в  парке  по  ошибке  перед  статуей  архитектора  и

городского  головы  --  мецената пана Грабовского, у которого в

восьмидесятых годах были большие заслуги перед Перемышлем.

     Топот военного патруля смешался с его пламенной молитвой:

     — "Не осуди раба своего. Несть человека безгрешного перед

судом твоим, не разрешишь ли от всех грехов его.  Да  не  будет

суров твой приговор. Помощи у тебя молю и в руки твои, господи,

предаю дух мой".

     С той поры, когда его звали к генералу Финку, он несколько

раз пытался  отречься от всяческих земных наслаждений, ссылаясь

на больной желудок. Он верил, что это ложь во  спасение  и  что

она избавит его душу от мук ада. Но вместе с тем он считал, что

нализаться  его  обязывает  воинская  дисциплина:  если генерал

предлагает фельдкурату: "Налижись,  товарищ!"  --  сделать  это

нужно хотя бы из одного только уважения к начальнику.

     Уклониться  ему,  впрочем,  не  всегда удавалось, особенно

после  торжественных  полевых   богослужений,   когда   генерал

устраивал  еще  более  торжественные  пиры  за счет гарнизонной

кассы. Потом в финансовой части все расходы  смешивали  вместе,

чтобы  заодно  и  себе  урвать  кое-что.  После  таких торжеств

фельдкурату казалось, что  он  морально  погребен  перед  лицом

господним, и это приводило его в трепет.

     Он  ходил словно в забытьи и, не теряя в этом хаосе веры в

бога, совершенно серьезно стал подумывать: не  следует  ли  ему

ежедневно систематически бичевать себя?

     В таком настроении явился он по вызову к генералу.

     Генерал вышел к нему сияющий и радостный.

     — Слышали,--   ликующе   воскликнул   он,  идя  навстречу

Мартинецу,-- о моем полевом суде? Будем  вешать  одного  вашего

земляка.

     При   слове   "земляк"   фельдкурат   бросил  на  генерала

страдальческий  взгляд.  Он  уже   несколько   раз   опровергал

оскорбительное  предположение,  будто  он  чех,  и неоднократно

объяснял, что в их моравский приход входят два села: чешское  и

немецкое  —  и  что  ему часто приходится одну неделю говорить

проповеди для чехов, а другую --  для  немцев,  но  так  как  в

чешском селе нет чешской школы, а только немецкая, то он должен

преподавать   закон   божий   в   обоих  селах  по-немецки,  и,

следовательно, он никоим образом не является чехом. Однажды это

убедительное  доказательство  послужило  сидевшему  за   столом

майору предлогом для замечания, что этот фельдкурат из Моравии,

собственно говоря, просто мелочная лавочка.

     — Пардон,--  извинился  генерал,--  я  забыл,  он  не ваш

земляк, это чех-перебежчик, изменник, служил у  русских,  будет

повешен.   Пока  для  проформы  мы  все  же  устанавливаем  его

личность. Впрочем, это неважно, он  будет  повешен  немедленно,

как только по телеграфу придет ответ.

     Усаживая  фельдкурата  рядом  с  собой  на  диван, генерал

оживленно продолжал:

     — У меня уж если полевой  суд,  то  все  должно  делаться

быстро,  как  полагается  в  полевом  суде; быстрота — это мой

принцип. В начале войны  я  был  за  Львовом  и  добился  такой

быстроты,  что  одного  молодчика  мы повесили через три минуты

после вынесения приговора. Впрочем, это был  еврей,  но  одного

русина  мы  тоже  повесили  через пять минут после совещания.--

Генерал добродушно засмеялся.-- Случайно  оба  не  нуждались  в

духовном   напутствии.   Еврей   был   раввином,   а  русин  --

священником. Здесь перед нами  иной  случай,  теперь  мы  будем

вешать  католика.  Мне  пришла в голову превосходная идея: дабы

потом не  задерживаться,  духовное  напутствие  вы  дадите  ему

заранее,   чтобы,  как  я  только  что  вам  объяснил,  нам  не

задерживаться.--  Генерал  позвонил  и  приказал  денщику:   --

Принеси две из вчерашней батареи.

     Минуту   спустя,  наполняя  бокал  фельдкурата  вином,  он

приветливо обратился к нему:

     — Выпейте в путь-дорогу перед духовным напутствием...

 

     x x x

 

     В этот грозный  час  из--  за  решетки  раздавалось  пение

сидевшего на

     койке Швейка:

 

     Мы солдаты-молодцы,

     Любят нас красавицы,

     У нас денег сколько хошь,

     Нам прием везде хорош...

     Ца-рара… Ein, zwei!

Похожие статьи:

ПрозаАБЭ КОБО. ЖЕНЩИНА В ПЕСКАХ. Роман
ПрозаВИКТОР АСТАФЬЕВ. ПЕЧАЛЬНЫЙ ДЕТЕКТИВ. Роман
ПрозаАРТУР ХЕЙЛИ. АЭРОПОРТ. Роман (финал)
ПрозаСТИВЕН ЛИКОК. ГВИДО ГАШПИЛЬ ГЕНТСКИЙ. Рыцарский роман
ПрозаСИДНИ ШЕЛДОН. ЕСЛИ НАСТУПИТ ЗАВТРА. Роман (начало)

Свежее в блогах

Они кланялись тем кто выше
Они кланялись тем кто выше Они рвали себя на часть Услужить пытаясь начальству Но забыли совсем про нас Оторвали куски России Закидали эфир враньём А дороги стоят большие Обнесенные...
Говорим мы с тобой как ровня, так поставил ты дело сразу
У меня седина на висках, К 40 уж подходят годы, А ты вечно такой молодой, Веселый всегда и суровый Говорим мы с тобой как ровня, Так поставил ты дело сразу, Дядька мой говорил...
Когда друзья уходят, это плохо (памяти Димы друга)
Когда друзья уходят, это плохо Они на небо, мы же здесь стоим И солнце светит как то однобоко Ушел, куда же друг ты там один И в 40 лет, когда вокруг цветёт Когда все только начинает жить...
Степь кругом как скатерть росписная
Степь кругом как скатерть росписная Вся в траве пожухлой от дождя Я стою где молодость играла Где мальчонкой за судьбой гонялся я Читать далее.........
Мне парень сказал что я дядя Такой уже средних лет
Мне парень сказал что я дядя Такой уже средних лет А я усмехнулся играя Словами, как ласковый зверь Ты думаешь молодость вечна Она лишь дает тепло Но жизнь товарищ бесконечна И молодость...