Глава II. Духовное напутствие (Похождения Швейка. Роман. Я. Гашек)

     ПОХОЖДЕНИЯ, БРАВОГО СОЛДАТА ШВЕЙКА

     ВО ВРЕМЯ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

     ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПРОДОЛЖЕНИЕ ТОРЖЕСТВЕННОЙ ПОРКИ

 

 


 

     Фельдкурат  Мартинец  не  вошел,  а  буквально  впорхнул к

Швейку, как балерина на сцену. Жажда небесных  благ  и  бутылка

старого "Гумпольдскирхен" сделали его в эту трогательную минуту

легким,  как  перышко.  Ему  казалось,  что  в этот серьезный и

священный момент  он  приближается  к  богу,  в  то  время  как

приближался он к Швейку.

     За  ним  заперли  дверь  и  оставили  наедине  со Швейком.

Фельдкурат  восторженно  обратился   к   сидевшему   на   койке

арестанту:

     — Возлюбленный сын мой, я фельдкурат Мартинец.

     Всю   дорогу   это   обращение   казалось   ему   наиболее

соответствующим моменту и отечески-трогательным.

     Швейк  поднялся  со  своего  ложа,   крепко   пожал   руку

фельдкурату и представился:

     — Очень приятно, я Швейк, ординарец одиннадцатой маршевой

роты Девяносто  первого  полка.  Нашу  часть недавно перевели в

Брук-на-Лейте.   Присаживайтесь,   господин    фельдкурат,    и

расскажите,  за  что  вас посадили. Вы все же в чине офицера, и

вам полагается сидеть на  офицерской  гауптвахте,  а  вовсе  не

здесь.  Ведь  эта койка кишит вшами. Правда, иной сам не знает,

где, собственно, ему  положено  сидеть.  Бывает,  в  канцелярии

напутают  или случайно так произойдет. Сидел я как-то, господии

фельдкурат, под арестом в Будейовицах,  в  полковой  тюрьме,  и

привели  ко мне зауряд-кадета: эти зауряд-кадеты были вроде как

фельдкураты: ни рыба ни мясо, орет на  солдат,  как  офицер,  а

случись с ним что,-- запирают вместе с простыми солдатами.

     Были  они,  скажу  я  вам,  господин фельдкурат, вроде как

подзаборники: на довольствие в  унтер-офицерскую  кухню  их  не

зачисляли,  довольствоваться  при  солдатской кухне они тоже не

имели права, так как были чином выше, но и  офицерское  питание

опять  же им не полагалось. Было их тогда пять человек. Сначала

они только сырки жрали в солдатской кантине,  ведь  питание  на

них  не получали. Потом в это дело вмешался обер-лейтенант Вурм

и запретил им ходить в солдатскую кантину: это-де  несовместимо

с  честью зауряд-кадета. Ну что им было делать: в офицерскую-то

кантину их тоже не пускали. Повисли они между небом и землей  и

за  несколько дней так настрадались, что один из них бросился в

Мальшу, а другой сбежал из полка и через два месяца  прислал  в

казармы  письмо,  где  сообщал,  что  стал  военным министром в

Марокко. Осталось их четверо: того, который топился  в  Мальше,

спасли.  Он  когда  бросался,  то  от волнения забыл, что умеет

плавать и что выдержал экзамен по плаванию с отличием. Положили

его в больницу, а  там  опять  не  знали,  что  с  ним  делать,

укрывать  офицерским  одеялом  или  простым; нашли такой выход:

одеяла никакого не дали и завернули в мокрую простыню, так  что

он  через полчаса попросил отпустить его обратно в казармы. Вот

его-то, совсем еще мокрого, и посадили со мной. Просидел он дня

четыре и блаженствовал, так как получал питание,  арестантское,

правда,  но  все  же  питание.  Он почувствовал под ногами, как

говорится, твердую почву. На пятый день за ним пришли, а  через

полчаса  он вернулся за фуражкой, заплакал от радости и говорит

мне:   "Наконец-то   пришло   решение   относительно   нас.   С

сегодняшнего   дня   нас,   зауряд-кадетов,   будут  сажать  на

гауптвахту  с  офицерами.  За  питание  будем  приплачивать   в

офицерскую  кухню,  а  кормить нас будут только после того, как

наедятся офицеры. Спать будем вместе с нижними  чинами  и  кофе

тоже  будем  получать из солдатской кухни. Табак будем получать

вместе с солдатами".

     Только теперь  фельдкурат  Мартинец  опомнился  и  прервал

Швейка фразой, содержание которой не имело никакого отношения к

предшествовавшему разговору:

     — Да,  да,  возлюбленный  сын  мой,  между небом и землей

существуют вещи,  о  которых  следует  размышлять  с  пламенным

сердцем  и  с  полной  верой  в  бесконечное  милосердие божие.

Прихожу к тебе, возлюбленный сын мой, с духовным напутствием.

     Он умолк, потому что напутствие у него как-то не клеилось.

По дороге он обдумал  план  своей  речи,  которая  должна  была

навести  преступника  на  размышления о своей жизни и вселить в

него уверенность, что на небе ему отпустят все грехи,  если  он

покается и будет искренне скорбеть о них.

     Пока  он  размышлял,  как  лучше  перейти к основной теме,

Швейк опередил его, спросив, нет ли у него сигареты.

     Фельдкурат Мартинец до сих пор еще не научился курить. Это

было то последнее, что он сохранил от  своего  прежнего  образа

жизни. Однажды в гостях у генерала Финка, когда в голове у него

зашумело, он попробовал выкурить сигару, но его тут же вырвало.

Тогда  у  него  было  такое ощущение, будто это ангел-хранитель

предостерегающе пощекотал ему глотку.

      — Я  не  курю,  возлюбленный  сын  мой.--  с  необычайным

достоинством ответил он Швейку.

     — Удивляюсь,--  сказал  Швейк,--  я был знаком со многими

фельдкуратами, так те дымили, что  твой  винокуренный  завод  в

Злихове!   Я   вообще  не  могу  себе  представить  фельдкурата

некурящего и непьющего. Знал я одного, который не курил, но тот

зато жевал табак. Во время проповеди он заплевывал всю кафедру.

Вы откуда будете, господин фельдкурат?

     — Из  Нового  Ичина,--  упавшим  голосом  отозвался   его

императорское королевское преподобие Мартинец.

     — Так  вы,  может,  знали,  господин  фельдкурат,  Ружену

Гаудрсову, она в позапрошлом  году  служила  в  одном  пражском

винном  погребке  на Платнержской улице и подала в суд сразу на

восемнадцать человек, требуя с них  алименты,  так  как  родила

двойню.  У  одного  из  близнецов один глаз был голубой, другой

карий, а у второго — один глаз серый, другой  черный,  поэтому

она предполагала, что тут замешаны четыре господина с такими же

глазами.  Эти  господа  ходили  в тот винный погребок и кое-что

имели с ней. Кроме того, у первого из двойняшек одна ножка была

кривая, как у советника из городской управы, он тоже  захаживал

туда,  а  у  второго  на  одной  ноге было шесть пальцев, как у

одного  депутата,  тамошнего  завсегдатая.  Теперь  представьте

себе,  господин  фельдкурат,  что  в  гостиницы  и  на  частные

квартиры с ней  ходили  восемнадцать  таких  посетителей  и  от

каждого  у  этих  близнецов  осталась какая-нибудь примета. Суд

решил, что в такой толчее отца установить невозможно,  и  тогда

она  все  свалила  на  хозяина  винного  погребка,  у  которого

служила, и подала иск на него.  Но  тот  доказал,  что  он  уже

двадцать с лишним лет импотент после операции, которая ему была

сделана  в  связи  с  воспалением  нижних  конечностей. В конце

концов ее спровадили, господин фельдкурат, к вам в Новый  Ичин.

И  вот  вам  наука:  кто  за большим погонится, тот ни черта не

получит. Она должна была держаться одного и не утверждать перед

судом, что один близнец от депутата, а другой от  советника  из

городской  управы.  От  одного  --  и  все  тут. Время рождения

ребенка легко вычислить: такого-то числа я была с ним в номере,

а такого-то числа такого-то месяца у меня родился ребенок. Само

собой разумеется, если роды нормальные, господин фельдкурат.  В

таких   номерах   за  пятерку  всегда  можно  найти  свидетеля,

полового, например, или горничную, которые вам присягнут, что в

ту ночь он действительно был с нею и она ему еще сказала, когда

они спускались по лестнице: "А если что-нибудь случится?" А  он

ей  на  это  ответил:  "Не  бойся,  моя  канимура,  о ребенке я

позабочусь".

     Фельдкурат   задумался.   Духовное    напутствие    теперь

показалось   ему   делом  нелегким,  хотя  в  основном  им  был

разработан  план  того,  о  чем  и  как  он  будет  говорить  с

возлюбленным  сыном: о безграничном милосердии в день Страшного

суда, когда из  могил  восстанут  все  воинские  преступники  с

петлей на шее. Если они покаялись, то все будут помилованы, как

"благоразумный разбойник" из Нового Завета.

     Он  подготовил,  быть  может, одно из самых проникновенных

духовных напутствий,  которое  должно  было  состоять  из  трех

частей:  сначала  он хотел побеседовать о том, что смерть через

повешение легка, если человек вполне примирен с богом. Воинский

закон  наказывает  за  измену  государю   императору,   который

является  отцом  всех  воинов,  так  что  самый  незначительный

проступок  воина  следует   рассматривать   как   отцеубийство,

глумление над отцом своим. Далее он хотел развить свою теорию о

том,  что  государь император — помазанник божий, что он самим

богом поставлен управлять светскими делами, как папа  поставлен

управлять  делами духовными. Измена императору является изменой

самому богу. Итак, воинского преступника ожидают, помимо петли,

муки вечные, вечное проклятие. Однако если светское  правосудие

в силу воинской дисциплины не может отменить приговора и должно

повесить  преступника,  то  что  касается  другого наказания, а

именно вечных мук,-- здесь еще не  все  потеряно.  Тут  человек

может  парировать  блестящим  ходом  --  покаянием.  Фельдкурат

представлял себе трогательную  сцену,  после  которой  там,  на

небесах,  вычеркнут  все  записи  о  его деяниях и поведении на

квартиру генерала Финка в Перемышле.

     Он  представлял  себе,  как  под  конец   он   заорет   на

осужденного: "Кайся. сын мой, преклоним вместе колена! Повторяй

за мной, сын мой!"

     А  потом  в этой вонючей, вшивой камере раздастся молитва:

"Господи боже!  Тебе  же  подобает  смилостивиться  и  простить

грешника!  Усердно молю тя за душу воина (имярек), коей повелел

ты покинуть свет сей, согласно приговору военно-полевого суда в

Перемышле.  Даруй  этому  пехотинцу,  покаянно  припадающему  к

стопам  твоим,  прощение,  избавь  его от мук ада и допусти его

вкусить вечные твоя радости".

     — С вашего разрешения, господин фельдкурат, вы  уже  пять

минут  молчите,  будто  воды  в рот набрали, словно вам и не до

разговора. Сразу видать, что в первый раз попали под арест.

      — Я  пришел,--   серьезно   сказал   фельдкурат,--   ради

духовного напутствия.

     — Чудно,  господин фельдкурат, чего вы все время толкуете

об этом духовном  напутствии?  Я,  господин  фельдкурат,  не  в

состоянии дать вам какое бы то ни было напутствие. Вы не первый

и  не последний фельдкурат, попавший за решетку. Кроме того, по

правде сказать, господин фельдкурат, нет  у  меня  такого  дара

слова,  чтобы  я  мог кого-либо напутствовать в тяжелую минуту.

Один раз я попробовал было, но получилось не особенно  складно.

Присаживайтесь-ка  поближе, я вам кое-что расскажу. Когда я жил

на Опатовицкой улице, был у меня один приятель Фаустин, швейцар

гостиницы,  очень  достойный   человек.   Правильный   человек,

рачительный.  Всех  уличных девок знал наперечет. В любое время

дня и ночи вы, господин  фельдкурат,  могли  прийти  к  нему  в

гостиницу  и  сказать: "Пан Фаустин, мне нужна барышня". Он вас

подробно расспросит, какую вам: блондинку, брюнетку, маленькую,

высокую, худую, толстую, немку, чешку или еврейку,  незамужнюю,

разведенную   или   замужнюю   дамочку,  образованную  или  без

образования.

     Швейк дружески прижался к  фельдкурату  и,  обняв  его  за

талию, продолжал:

     — Ну,  предположим,  господин  фельдкурат, вы ответили,--

нужна блондинка, длинноногая,  вдова,  без  образования.  Через

десять  минут  она  будет  у  вас  в  постели  и  с метрическим

свидетельством.

     Фельдкурата бросило в жар, а Швейк рассказывал  дальше,  с

материнской нежностью прижимая его к себе:

     — Вы  и  представить себе не можете, господин фельдкурат,

какое у  этого  Фаустина  было  глубокое  понятие  о  морали  и

честности.  От  женщин, которых он сватал и поставлял в номера,

он и крейцера не брал на чай. Иной  раз  какая-нибудь  из  этих

падших  забудется  и вздумает сунуть ему в руку мелочь,-- нужно

было видеть, как он сердился и как кричал на  нее:  "Свинья  ты

этакая!  Если ты продаешь свое тело и совершаешь смертный грех,

не воображай, что твои десять геллеров мне помогут. Я  тебе  не

сводник,   бесстыжая   шлюха!   Я   делаю  это  единственно  из

сострадания к тебе,  чтобы  ты,  раз  уж  так  низко  пала,  не

выставляла  себя публично на позор, чтобы тебя ночью не схватил

патруль и чтоб потом тебе не пришлось три  дня  отсиживаться  в

полиции.  Тут ты, по крайней мере, в тепле и никто не видит, до

чего ты дошла". Он ничего не хотел брать с них и  возмещал  это

за  счет  клиентов.  У  него  была своя такса: голубые глаза --

десять крейцеров, черные-- пятнадцать. Он  подсчитывал  все  до

мелочей  на  листке  бумаги  и подавал посетителю как счет. Это

были очень доступные цены за посредничество. За  необразованную

бабу   он  накидывал  десять  крейцеров,  так  как  исходил  из

принципа, что простая баба доставит  удовольствия  больше,  чем

образованная  дама.  Как-то под вечер пан Фаустин пришел ко мне

на Опатовицкую улицу страшно взволнованный, сам не свой, словно

его  только  что  вытащили  из-под  предохранительной   решетки

трамвая  и  при этом украли часы. Сначала он ничего не говорил,

только вынул из кармана бутылку рома, выпил, дал мне и говорит:

"Пей!" Так мы с ним и молчали, а когда всю бутылку  выпили,  он

вдруг  выпалил:  "Друг,  будь  добр, сослужи мне службу. Открой

окно на улицу, я сяду на подоконник, а ты схватишь меня за ноги

и столкнешь с четвертого этажа вниз. Мне ничего уже в жизни  не

надо.  Одно для меня утешение, что нашелся верный друг, который

спровадит меня со света. Не могу я больше жить на  этом  свете.

На  меня, на честного человека, подали в суд, как на последнего

сводника из Еврейского квартала. Наш отель  первоклассный.  Все

три  горничные  и  моя  жена  имеют  желтые  билеты и ни одного

крейцера не должны доктору за визит. Если ты хоть чуточку  меня

любишь,  столкни  меня  с четвертого этажа, даруй мне последнее

напутствие. Утешь меня". Велел я ему влезть на окно и  столкнул

вниз на улицу. Не пугайтесь, господин фельдкурат.-- Швейк встал

на  нары  и  туда  же  втащил фельдкурата.-- Смотрите, господин

фельдкурат, я его схватил вот так… и раз вниз!

     Швейк приподнял фельдкурата и спустил  его  на  пол.  Пока

перепуганный фельдкурат поднимался на ноги, Швейк закончил свой

рассказ:

     — Видите,   господин   фельдкурат,   с   вами  ничего  не

случилось, и с ним, с паном Фаустином, тоже.  Только  окно  там

было  раза в три выше, чем эта койка. Ведь он, пан Фаустин, был

вдребезги пьян и забыл, что  на  Опатовицкой  улице  я  жил  на

первом  этаже,  а  не на четвертом. На четвертом этаже я жил за

год до этого на Кршеменцевой улице, куда  он  ходил  ко  мне  в

гости.

     Фельдкурат  в  ужасе  смотрел  с  пола на Швейка, а Швейк,

возвышаясь над ним, стоя на нарах, размахивал руками.

     Фельдкурат  решил,  что  имеет  дело  с  сумасшедшим,   и,

заикаясь, начал:

     — Да,  да,  возлюбленный  сын мой, даже меньше, чем в три

раза.-- Он потихоньку подобрался к двери и начал барабанить что

есть силы. Он так ужасно вопил, что ему сразу же открыли.

     Швейк  сквозь  оконную  решетку  видел,  как   фельдкурат,

энергично  жестикулируя,  быстро шагал по двору в сопровождении

караульных.

      — По-видимому, его отведут в сумасшедший дом,--  заключил

Швейк.  Он  соскочил  с  нар  и, прохаживаясь солдатским шагом,

запел:

 

     Перстенек, что ты дала, мне носить неловко.

     Что за черт? Почему?

     Буду я тем перстеньком

     Заряжать винтовку.

 

     Вскоре после этого происшествия генералу Финку доложили  о

приходе фельдкурата.

 

     x x x

 

     У  генерала  уже  собралось  большое общество, где главную

роль играли две милые дамы, вино и ликеры.

     Офицеры, заседавшие в полевом суде, были  здесь  в  полном

составе.  Отсутствовал  только  солдат-пехотинец, который утром

подносил курящим зажженные спички.

     Фельдкурат вплыл в комнату, как сказочное привидение.  Был

он  бледен,  взволнован,  но исполнен достоинства, как человек,

который сознает, что незаслуженно получил пощечину.

     Генерал   Финк,   в   последнее   время   обращавшийся   с

фельдкуратом  весьма фамильярно, притянул его к себе на диван и

пьяным голосом спросил:

     — Что с тобой, мое духовное напутствие?

     При  этом  одна  из  веселых  дам  кинула  в   фельдкурата

сигареткой "Мемфис".

     — Пейте,  духовное  напутствие,-- предложил генерал Финк,

наливая фельдкурату вино в большой зеленый бокал. А так как тот

выпил не сразу, то генерал стал поить  его  собственноручно,  и

если  бы  фельдкурат глотал медленнее, он бы облил его с головы

до ног.

     Только потом начались расспросы, как  осужденный  держался

во  время  духовного напутствия. Фельдкурат встал и трагическим

голосом произнес:

     — Спятил.

     — Значит,  напутствие  было   замечательное,--   радостно

захохотал  генерал,  и  все общество загоготало в ответ, а дамы

опять принялись бросать в фельдкурата сигаретками.

     В конце стола клевал носом  майор,  хвативший  лишнего.  С

приходом  нового  человека  он  оживился,  быстро  наполнил два

бокала каким-то ликером, расчистил себе дорогу между стульев  и

принудил   очумевшего   пастыря   духовного  выпить  с  ним  на

брудершафт. Потом майор опять повалился в  кресло  и  продолжал

клевать носом.

     Бокал,  выпитый  на  брудершафт, бросил фельдкурата в сети

дьявола, а тот раскрывал ему свои  объятия  в  каждой  бутылке,

стоявшей  на  столе, во взглядах и улыбках веселых дам, которые

положили ноги на  стол,  так  что  из  кружев  на  него  глядел

Вельзевул.

     До  самого  последнего  момента фельдкурат был уверен, что

дело идет о спасении его души, что сам он — мученик.

     Он выразил это в  словах,  с  которыми  обратился  к  двум

денщикам генерала, относившим его в соседнюю комнату на диван:

     — Печальное,  но  вместе  с  тем  и  возвышенное  зрелище

откроется перед вашими очами,  когда  вы  непредубежденно  и  с

чистою  мыслью  вспомните о стольких прославленных страдальцах,

которые пожертвовали собой за веру и причислены к  лику  святых

мучеников.  По  мне вы видите, как человек становится выше всех

страданий, если в сердце его обитают истина и добродетель,  кои

вооружают   его   для  достижения  славной  победы  над  самыми

страшными мучениями.

     Здесь его повернули лицом к стенке, и он сразу же уснул.

     Сон фельдкурата был тревожен.

     Снилось   ему,   что   днем   он   исполняет   обязанности

фельдкурата,  а  вечером  служит  швейцаром  в гостинице вместо

швейцара Фаустина, которого Швейк столкнул с четвертого этажа.

     Со всех сторон на него сыпались жалобы генералу за то, что

вместо блондинки он  привел  брюнетку,  а  вместо  разведенной,

образованной дамы доставил необразованную вдову.

     Утром  он  проснулся  вспотевший,  как  мышь.  Желудок его

расстроился, а в мозгу сверлила мысль, что его моравский  фарар

по сравнению с ним ангел.

Похожие статьи:

ПрозаСТИВЕН ЛИКОК. ГВИДО ГАШПИЛЬ ГЕНТСКИЙ. Рыцарский роман
ПрозаАРТУР ХЕЙЛИ. АЭРОПОРТ. Роман (финал)
ПрозаСИДНИ ШЕЛДОН. ЕСЛИ НАСТУПИТ ЗАВТРА. Роман (начало)
ПрозаВИКТОР АСТАФЬЕВ. ПЕЧАЛЬНЫЙ ДЕТЕКТИВ. Роман
ПрозаАБЭ КОБО. ЖЕНЩИНА В ПЕСКАХ. Роман

Свежее в блогах

Они кланялись тем кто выше
Они кланялись тем кто выше Они рвали себя на часть Услужить пытаясь начальству Но забыли совсем про нас Оторвали куски России Закидали эфир враньём А дороги стоят большие Обнесенные...
Говорим мы с тобой как ровня, так поставил ты дело сразу
У меня седина на висках, К 40 уж подходят годы, А ты вечно такой молодой, Веселый всегда и суровый Говорим мы с тобой как ровня, Так поставил ты дело сразу, Дядька мой говорил...
Когда друзья уходят, это плохо (памяти Димы друга)
Когда друзья уходят, это плохо Они на небо, мы же здесь стоим И солнце светит как то однобоко Ушел, куда же друг ты там один И в 40 лет, когда вокруг цветёт Когда все только начинает жить...
Степь кругом как скатерть росписная
Степь кругом как скатерть росписная Вся в траве пожухлой от дождя Я стою где молодость играла Где мальчонкой за судьбой гонялся я Читать далее.........
Мне парень сказал что я дядя Такой уже средних лет
Мне парень сказал что я дядя Такой уже средних лет А я усмехнулся играя Словами, как ласковый зверь Ты думаешь молодость вечна Она лишь дает тепло Но жизнь товарищ бесконечна И молодость...