Глава III. Приключения Швейка в Кираль-Хиде (Похождения Швейка. Роман. Я. Гашек)

     — Не    будьте    таким     грозным,--     взял     слово

вольноопределяющийся.--  Поразмыслите-ка  лучше  о своем конце.

Только что инспекция вам сказала,  что  вы  должны  явиться  на

рапорт.  Не  мешало  бы  вам  приготовиться  к этому серьезному

моменту  и   взвесить   всю   бренность   вашего   капральского

существования.  Что,  собственно,  представляете  вы  собою  по

сравнению со вселенной, если принять  во  внимание,  что  самая

близкая  неподвижная звезда находится от этого воинского поезда

на расстоянии в двести семьдесят пять тысяч  раз  большем,  чем

солнце,  и  ее  параллакс  равен  одной  дуговой  секунде. Если

представить себе вас во вселенной в виде неподвижной звезды, вы

безусловно были бы  слишком  ничтожны,  чтобы  вас  можно  было

увидеть даже в самый сильный телескоп. Для вашей ничтожности во

вселенной  не  существует  понятия. За полгода вы описали бы на

небосводе такую крохотную дугу, а за год эллипс настолько малых

размеров, что их нельзя было бы выразить цифрой, настолько  они

незначительны. Ваш параллакс был бы величиной неизмеримо малой.

     — В  таком  случае,--  заметил  Швейк,--  господин капрал

может гордиться тем, что его никто не в состоянии измерить. Что

бы с ним  ни  случилось  на  рапорте,  господин  капрал  должен

оставаться  спокойным  и не горячиться, так как всякое волнение

вредит здоровью, а в  военное  время  каждый  должен  беречься.

Невзгоды,  связанные  с войной, требуют, чтобы каждая отдельная

личность была не дохлятиной, а чем-нибудь  получше.  Если  вас,

господин  капрал, посадят,-- продолжал Швейк с милой улыбкой,--

в случае, если над вами учинят подобного рода несправедливость,

вы не должны терять бодрости духа, и  пусть  они  остаются  при

своем  мнении, а вы при своем. Знавал я одного угольщика, звали

его Франтишек Шквор. В начале войны мы с ним сидели в полиции в

Праге за государственную измену. Потом его казнили за  какую-то

там  прагматическую санкцию. Когда его на допросе спросили, нет

ли у него возражений против протокола, он сказал:

     Пусть было, как было,-- ведь как-нибудь да было!

     Никогда так не было, чтобы никак не было.

     За это его посадили в темную одиночку и не давали ему  два

дня  ни  есть,  ни  пить, а потом опять повели на допрос. Но он

стоял на своем: "Пусть было, как  было,--  ведь  как-нибудь  да

было!  Никогда так не было, чтобы никак не было". Его отправили

в военный суд, и возможно, что и на виселицу он шел с  теми  же

словами.

     — Нынче, говорят, многих вешают и расстреливают,-- сказал

один из  конвойных.-- Недавно читали нам на плацу приказ, что в

Мотоле расстреляли одного запасного,  Кудрну,  за  то,  что  он

вспылил,  прощаясь  с  женою  в Бенешове, когда капитан рубанул

шашкой  его  мальчонку,  сидевшего  на  руках  у  матери.  Всех

политических  вообще  арестовывают. Одного редактора из Моравии

расстреляли. Ротный нам говорил, что и остальных это ждет.

     — Всему    есть    границы,--     двусмысленно     сказал

вольноопределяющийся.

     — Ваша  правда,-- отозвался капрал.-- Так им, редакторам,

и надо. Только народ подстрекают. Это как в  позапрошлом  году,

когда  я  еще  был  ефрейтором,  под  моей  командой  был  один

редактор. Он меня иначе не называл, как паршивой овцой, которая

всю армию портит. А когда я учил его делать вольные  упражнения

до  седьмого  поту,  он  всегда  говорил: "Прошу уважать во мне

человека". Я ему тогда и показал, что такое  "человек".  Как-то

раз  — на казарменном дворе тогда повсюду была грязь — подвел

я его к большой луже и скомандовал: "Nieder!";  пришлось  парню

падать в грязь, только брызги полетели, как в купальне. А после

обеда  на  нем  опять все должно было блестеть, а мундир сиять,

как стеклышко. Ну и чистил, кряхтел, а чистил;  да  еще  всякие

замечания  при этом делал. На следующий день он снова валялся в

грязи, как свинья, а я стоял над  ним  и  приговаривал:  "Ну-с,

господин  редактор,  так  кто  же  выше:  паршивая овца или ваш

"человек"?" Настоящий был интеллигент.

     Капрал    с    победоносным     видом     посмотрел     на

вольноопределяющегося и продолжал:

     — Ему спороли нашивки вольноопределяющегося именно за его

образованность,  за то, что он писал в газеты об издевательстве

над солдатами.  Но  как  его  не  шпынять,  если  такой  ученый

человек,  а  не может затвора разобрать у винтовки, хоть десять

раз ему показывай. Скажешь ему "равнение налево", а он,  словно

нарочно,  воротит  свою  башку  направо и глядит на тебя, точно

ворона. Приемов с винтовкой  не  знает,  не  понимает,  за  что

раньше  браться:  за  ремень  или за патронташ. Вывалит на тебя

буркалы, как баран на новые ворота,  когда  ему  покажешь,  что

рука  должна соскользнуть по ремню вниз. Не знал даже, на каком

плече носят винтовку; честь отдавал, как обезьяна.  А  повороты

при  маршировке,  господи  боже! При команде "кругом марш!" ему

было все равно, с какой ноги делать:  шлеп,  шлеп,  шлеп--  уже

после  команды  пер  еще шагов шесть вперед, топ, топ, топ… и

только тогда поворачивался, как петух на вертеле, а шаг держал,

словно  подагрик,  или  приплясывал,  точно  старая   дева   на

престольном празднике.

     Капрал плюнул.

     — Я  нарочно выдал ему сильно заржавевшую винтовку, чтобы

научился чистить, он тер ее, как кобель сучку, но если бы  даже

купил себе на два кило пакли больше, все равно ничего не мог бы

вычистить.  Чем  больше  чистил,  тем хуже, винтовка еще больше

ржавела, а потом на рапорте винтовка ходила  по  рукам,  и  все

удивлялись,   как   это   можно   довести  винтовку  до  такого

состояния,-- одна ржавчина. Наш капитан всегда  ему  говаривал,

что   солдата   из  него  не  выйдет,  лучше  всего  ему  пойти

повеситься, чтобы не жрал задаром солдатский хлеб. А он  только

из-под  очков глазами хлопал. Он редко когда не попадал в наряд

или в карцер, и это было для него большим праздником.  В  такие

дни  он  обыкновенно  писал  свои  статейки  о том, как тиранят

солдат, пока у него в сундуке не сделали обыск.  Ну  и  книг  у

него было! Все только о разоружении и о мире между народами. За

это   его   отправили  в  гарнизонную  тюрьму,  и  мы  от  него

избавились, до тех пор, пока он опять у нас не появился, но уже

в канцелярии, где он выписывал пайки; его туда поместили, чтобы

не  общался  с  солдатами.  Вот  как   печально   кончил   этот

интеллигент.  А мог бы стать большим человеком, если б по своей

глупости не потерял права вольноопределяющегося. Мог  бы  стать

лейтенантом.

     Капрал вздохнул.

     — Складок на шинели не умел заправить. Только и знал, что

выписывал  себе  из  Праги  всякие  жидкости  и мази для чистки

пуговиц. И все-таки его  пуговицы  были  рыжие,  как  Исав.  Но

языком  трепать  умел,  а  когда стал служить в канцелярии, так

только и делал, что пускался в философствования.  Он  и  раньше

был  на  это  падок.  Одно  слово  --  "человек", как я вам уже

говорил. Однажды, когда он пустился в рассуждения перед  лужей,

куда  ему  предстояло  бухнуться  по  команде  "nieder",  я ему

сказал: "Когда начинают  распространяться  насчет  человека  да

насчет  грязи,  мне,  говорю,  вспоминается,  что  человек  был

сотворен из грязи,-- и там ему и место".

     Высказавшись, капрал остался очень собою  доволен  и  стал

ждать, что скажет на это вольноопределяющийся. Однако отозвался

Швейк:

     — За  такие  вот  штуки,  за придирки, несколько лет тому

назад в Тридцать шестом полку некий Коничек заколол капрала,  а

потом себя. В "Курьере" это было. У капрала на теле было этак с

тридцать   колотых   ран,   из   которых   больше  дюжины  было

смертельных. А солдат после этого уселся на мертвого капрала и,

на нем сидя, заколол и себя. Другой случай произошел  несколько

лет  тому  назад в Далмации. Там зарезали капрала, и до сих пор

неизвестно, кто это сделал. Это осталось  погруженным  во  мрак

неизвестности. Выяснили только, что фамилия зарезанного капрала

Фиала,  а  сам  он из Драбовны под Труновом. Затем известен мне

еще один случай  с  капралом  Рейманеком  из  Семьдесят  пятого

полка...

     Не лишенное приятности повествование было прервано громким

кряхтением,  доносившимся  с  лавки,  где  спал обер-фельдкурат

Лацина.

     Патер просыпался во всей своей красе  и  великолепии.  Его

пробуждение  сопровождалось  теми  же  явлениями,  что утреннее

пробуждение  молодого  великана  Гаргантюа,  описанное   старым

веселым Рабле.

     Обер-фельдкурат  пускал  ветры, рыгал и зевал во весь рот.

Наконец он сел и удивленно спросил:

     — Что за черт, где это я?

     Капрал,    увидев,    что     начальство     пробуждается,

подобострастно ответил:

     — Осмелюсь   доложить,   господин   обер-фельдкурат,   вы

изволите находиться в арестантском вагоне.

     На лице патера мелькнуло  удивление.  С  минуту  он  сидел

молча   и   напряженно   соображал,  но  безрезультатно.  Между

событиями минувшей ночи и пробуждением его в вагоне с решетками

на  окнах  простиралось  море  забвения.  Наконец  он   спросил

капрала, все еще стоявшего перед ним в подобострастной позе:

     — А по чьему приказанию меня, как какого-нибудь....

     — Осмелюсь  доложить,  безо  всякого приказания, господин

обер-фельдкурат.

     Патер встал и  зашагал  между  лавками,  бормоча,  что  он

ничего не понимает. Потом он опять сел и спросил:

     — А куда мы, собственно, едем?

     — Осмелюсь доложить, в Брук.

     — А зачем мы едем в Брук?

     — Осмелюсь  доложить,  туда  переведен весь наш Девяносто

первый полк.

     Патер снова принялся усиленно размышлять о том, что с  ним

произошло,  как он попал в вагон и зачем он, собственно, едет в

Брук именно с Девяносто первым полком и под конвоем. Наконец он

протрезвился настолько,  что  разобрал,  что  перед  ним  сидит

вольноопределяющийся. Он обратился к нему:

     — Вы человек интеллигентный; может быть, вы объясните мне

попросту, ничего не утаивая, каким образом я попал к вам?

     — С        удовольствием,--       охотно       согласился

вольноопределяющийся.-- Вы просто-напросто  примазались  к  нам

утром при посадке в поезд, так как были под мухой.

     Капрал строго взглянул на вольноопределяющегося.

     — Вы     влезли    к    нам    в    вагон,--    продолжал

вольноопределяющийся,-- таковы факты.  Вы  легли  на  лавку,  а

Швейк  подложил  вам  под  голову  свою  шинель.  На предыдущей

станции при проверке поезда вас  занесли  в  список  офицерских

чинов,  находящихся  в поезде. Вы были, так сказать, официально

обнаружены, и из-за этого наш капрал должен  будет  явиться  на

рапорт.

     — Так,  так,--  вздохнул  патер.--  Значит,  на ближайшей

станции мне нужно будет пересесть в штабной вагон. А что,  обед

уже разносили?

     — Обед  будет  только в Вене, господин обер-фельдкурат,--

вставил капрал.

     — Так, значит, это вы подложили мне под голову шинель? --

обратился патер к Швейку.-- Большое вам спасибо.

     — Не за что,--  ответил  Швейк.--  Я  поступил  так,  как

должен  поступать  каждый солдат, когда видит, что у начальства

нет ничего под  головой  и  что  оно....  того.  Солдат  должен

уважать  свое  начальство,  даже  если оно немного и не того. У

меня с фельдкуратами большой опыт, потому как я был в  денщиках

у фельдкурата Отто Каца. Народ они веселый и сердечный.

     Обер-фельдкурат   в   припадке   демократизма,  вызванного

похмельем, вынул сигарету и протянул ее Швейку.

     — Кури!  Ты,  говорят,  из-за  меня  должен  явиться   на

рапорт?--  обратился  он к капралу.-- Ничего, брат, не бойся. Я

тебя выручу. Ничего  тебе  не  сделают.  А  тебя,--  сказал  он

Швейку,-- я возьму с собой; будешь у меня жить, как у Христа за

пазухой.

     На  него  нашел  новый  припадок великодушия, и он насулил

всем  всяческих  благ:  вольноопределяющемуся   обещал   купить

шоколаду,   конвойным   --  ром,  капрала  обещал  перевести  в

фотографическое  отделение  при  штабе  Седьмой   кавалерийской

дивизии  и  уверял  всех, что он их освободит и всегда их будет

помнить. И тут же стал угощать сигаретами из своего  портсигара

не  только  Швейка,  но и остальных, заявив, что разрешает всем

арестантам  курить,  и  обещает  позаботиться  о   том,   чтобы

наказание  им  всем  было  сокращено  и  чтобы  они вернулись к

нормальной военной жизни.

     — Не хочу, чтобы вы меня поминали лихом,--  сказал  он.--

Знакомств  у  меня  много, и со мной вы не пропадете. Вообще вы

производите  на  меня  впечатление  людей  порядочных,  угодных

господу   богу.   Если   вы  и  согрешили,  то  за  свои  грехи

расплачиваетесь и, как  я  вижу,  с  готовностью  и  безропотно

сносите испытания, ниспосланные на вас богом. На основании чего

вы подверглись наказанию? — обратился он к Швейку.

     — Бог  меня  покарал,--  смиренно ответил Швейк,-- избрав

своим орудием полковой  рапорт,  господин  обер-фельдкурат,  по

случаю не зависящего от меня опоздания в полк.

     — Бог  бесконечно  милостив  и справедлив,-- торжественно

возгласил обер-фельдкурат.-- Он  знает,  кого  наказывает,  ибо

являет  нам  тем самым свое провидение и всемогущество. А вы за

что сидите, вольноопределяющийся?

     — Всемилостивому создателю благоугодно было ниспослать на

меня ревматизм,      и      я      возгордился,--       ответил

вольноопределяющийся.--     По     отбытии    наказания    буду

прикомандирован к полковой кухне.

     — Что  бог  ни  делает,  все  к  лучшему,--   с   пафосом

провозгласил патер, заслышав о кухне.-- Порядочный человек и на

кухне  может  сделать  себе карьеру. Интеллигентных людей нужно

назначать именно на кухню для  большего  богатства  комбинаций,

ибо дело не в том, как варить, а в том, чтобы с любовью все это

комбинировать,  приправу,  например, и тому подобное. Возьмите,

например,   подливки.   Человек   интеллигентный,   приготовляя

подливку  из  лука,  возьмет  сначала  всякой зелени понемногу,

потушит ее в масле, затем прибавит кореньев, перцу, английского

перцу, немного мускату, имбирю.  Заурядный  же,  простой  повар

разварит  луковицу,  а  потом  бухнет туда муки, поджаренной на

говяжьем сале,-- и готово. Я хотел бы видеть вас  в  офицерской

кухне. Человек некультурный терпим в быту, в любом обыкновенном

роде  занятий,  но  в  поваренном  деле без интеллигентности --

пропадешь. Вчера вечером в Будейовицах, в Офицерском  собрании,

подали  нам, между прочим, почки в мадере. Тот, кто смог их так

приготовить,--  да  отпустит  ему  за  это  господь   бог   все

прегрешения!--  был  интеллигент  в  полном смысле этого слова.

Кстати,  в  тамошней  офицерской  кухне  действительно   служит

какой-то учитель из Скутчи. А те же почки в мадере ел я однажды

в  офицерской  столовой  Шестьдесят четвертого запасного полка.

Навалили туда тмину,-- ну, словом, так,  как  готовят  почки  с

перцем  в  простом  трактире. А кто готовил? Кем, спрашивается,

был ихний повар до войны? Скотником в имении!

     Фельдкурат выдержал паузу и перешел к  разбору  поваренной

проблемы  в  Ветхом  и Новом Завете, упомянув, что в те времена

особое внимание обращали на приготовление  вкусных  яств  после

богослужений   и   церковных  празднеств.  Затем  он  предложил

что-нибудь спеть, и Швейк с охотой, но, как всегда, не к  месту

затянул:

     Идет Марина

     Из Годонина.

     За ней вприпрыжку

     С вином под мышкой

     Несется поп --

     Чугунный лоб.

     Но обер-фельдкурат нисколько не рассердился.

     — Если бы было под рукой хоть немножко рому, то и вина не

нужно,--  сказал  он,  дружелюбно  улыбаясь,--  а  что касается

Марины, то и без нее обойдемся. С ними только грех один.

     Капрал полез в карман шинели и осторожно  вытащил  плоскую

фляжку с ромом.

     — Осмелюсь  предложить,  господин  обер-фельдкурат,--  по

голосу было ясно, как тяжела ему эта жертва,--  не  сочтите  за

обиду-с...

     — Не  сочту,  голубчик,--  ответил  тот,  и  в голосе его

зазвучали  радостные  нотки.--  Пью   за   наше   благополучное

путешествие.

     — Иисус  Мария!  --  вздохнул  капрал,  видя,  как  после

солидного глотка обер-фельдкурата исчезла половина  содержимого

фляжки.

     — Ах  вы,  такой-сякой,--  пригрозил ему обер-фельдкурат,

улыбаясь и многозначительно подмигивая вольноопределяющемуся.--

Ко всему прочему вы еще упоминаете имя божье всуе!  За  это  он

вас  должен  покарать.  --  Патер  снова  хватил  из  фляжки и,

передавая ее Швейку, скомандовал:-- Прикончить!

     — Приказ есть приказ, — добродушно сказал Швейк капралу,

возвращая ему пустую  фляжку.  В  глазах  унтера  появился  тот

особый блеск, который можно наблюдать только у душевнобольных.

     — А   теперь   я  чуточку  вздремну  до  Вены,--  объявил

обер-фельдкурат.-- Разбудите меня, как только приедем в Вену. А

вы,-- обратился он к  Швейку,--  сходите  на  кухню  офицерской

столовой,  возьмите  прибор  и принесите мне обед. Скажите там,

что для господина обер-фельдкурата Лацины. Попытайтесь получить

двойную порцию. Если будут кнедлики, не берите  с  горбушки  --

невыгодно. Потом принесите мне бутылку вина и не забудьте взять

с собой котелок: пусть нальют рому.

     Патер Лацина стал шарить по карманам.

     — Послушайте,--  сказал  он капралу,-- у меня нет мелочи,

дайте-ка мне взаймы золотой… Так, вот вам. Как фамилия?

     — Швейк.

     — Вот вам, Швейк, на дорогу.  Капрал,  одолжите  мне  еще

один золотой. Вот, Швейк, этот второй золотой вы получите, если

исполните  все как следует. Кроме того, достаньте мне сигарет и

сигар. Если  будут  выдавать  шоколад,  то  стрельните  двойную

порцию,  а  если  консервы, то следите, чтобы вам дали копченый

язык или гусиную печенку. Если будут давать швейцарский сыр, то

смотрите — не берите с краю, а  если  венгерскую  колбасу,  не

берите кончик, лучше из середки, кусок посочнее.

     Обер-фельдкурат растянулся на лавке и через минуту уснул.

     — Надеюсь, вы вполне довольны нашим найденышем, — сказал

вольноопределяющийся унтеру под храп патера.-- Малыш хоть куда.

     — Отлученный  от груди, как говорится,-- вставил Швейк,--

уже из бутылочки сосет, господин капрал...

     Капрал с минуту боролся сам с собой и, вдруг забыв  всякое

подобострастие, сухо сказал:

     — Мягко стелет...

     — Мелочи,  дескать,  у  него нет,-- проронил Швейк.-- Это

мне напоминает одного каменщика из Дейвиц по фамилии Мличко.  У

того  никогда  не  было  мелочи, пока он не влип в историю и не

попал в тюрьму за мошенничество. Крупные-то пропил, а мелочи  у

него не было.

     — В  Семьдесят пятом полку,-- ввязался в разговор один из

конвойных,-- капитан еще до войны пропил всю полковую казну, за

что его и выперли с военной службы.  Нынче  он  опять  капитан.

Один  фельдфебель  украл  казенное  сукно  на  петлицы,  больше

двадцати штук, а теперь подпрапорщик.  А  вот  одного  простого

солдата  недавно в Сербии расстреляли за то, что он съел в один

присест целую банку консервов, которую ему выдали на три дня.

     — Это к делу не  относится,--  заявил  капрал.--  Но  что

правда,  то правда: взять в долг у бедного капрала два золотых,

чтобы дать на чай,-- это уж...

     — Вот вам  ваш  золотой,--  сказал  Швейк.--  Я  не  хочу

наживаться  за  ваш  счет.  А  если  получу от обер-фельдкурата

второй, тоже верну вам, чтобы вы  не  плакали.  Вам  бы  должно

льстить, что начальство берет у вас в долг на расходы. Очень уж

вы   большой   эгоист..  Дело  идет  всего-навсего  о  каких-то

несчастных двух золотых. Посмотрел бы я, как бы вы запели, если

б  вам  пришлось  пожертвовать  жизнью  за  своего  начальника.

Скажем,  если б он лежал раненый на неприятельской линии, а вам

нужно было бы спасти  его  и  вынести  на  руках  из  огня  под

шрапнелью и пулями...

     — Вы-то  уж,  наверно,  наделали  бы в штаны,-- защищался

капрал.-- Лодырь несчастный!

     — Во время боя не один в штаны наложит,-- заметил  кто-то

из   конвоя.--   Недавно   в   Будейовицах   нам  один  раненый

рассказывал, что он сам во время наступления  наделал  в  штаны

три  раза  подряд.  В  первый  раз, когда вылезли из укрытия на

площадку перед проволочными заграждениями, во второй раз, когда

начали резать проволоку, и в третий раз, когда русские  ударили

по  ним  в  штыки  и  заорали  "ура".  Тут они прыгнули назад в

укрытие, и во всей роте не было ни одного, кто бы не наложил  в

штаны.  А один убитый остался лежать на бруствере, ногами вниз;

при наступлении ему снесло полчерепа,  словно  ножом  отрезало.

Этот  в  последний  момент  так  обделался, что у него текло из

штанов по башмакам и вместе с кровью стекало в траншею, аккурат

на его же собственную половинку черепа с  мозгами.  Тут,  брат,

никто не знает, что с тобой случится.

     — А иногда,-- подхватил Швейк,-- человека в бою вдруг так

затошнит,  что  сил  нет.  В Праге — в Погоржельце, в трактире

"Панорама" — один из команды  выздоравливающих,  раненный  под

Перемышлем,  рассказывал, как они где-то под какой-то крепостью

пошли в штыки.  Откуда  ни  возьмись,  полез  на  него  русский

солдат,  парень-гора, штык наперевес, а из носу у него катилась

здоровенная сопля. Бедняга только  взглянул  на  его  носище  с

соплей,  и  так  ему  сделалось  тошно,  что  пришлось бежать в

полевой лазарет. Его там признали  за  холерного  и  послали  в

холерный  барак в Будапешт, а там уж он действительно заразился

холерой.

     — Кем  он  был:  рядовым  или  капралом?  --  осведомился

вольноопределяющийся.

     — Капралом,-- спокойно ответил Швейк.

     — То  же  самое могло случиться и с каждым вольнопером,--

глупо заметил капрал и при этом с победоносным видом  посмотрел

на вольноопределяющегося, словно говоря: "Что, выкусил? И крыть

нечем".

     Но вольноопределяющийся не ответил и улегся на скамейку.

     Поезд  подходил  к  Вене.  Кто не спал, смотрел из окна на

проволочные заграждения и укрепления под Веной. Это производило

на  всех   гнетущее   впечатление,   даже   немолчный   галдеж,

доносившийся из вагонов, где ехали овчары с Кашперских гор,--

     Warm ich kumm, wann ich kumm,

     Wann ich wieda, wieda kumm! --

     затих  под  влиянием  тяжелого  чувства,  вызванного видом

колючей проволоки, которой была обнесена Вена.

     — Все в порядке,-- заметил Швейк, глядя на окопы.-- Все в

полном порядке. Одно только  неудобно:  венцы  могут  разодрать

себе  штаны,  когда  поедут на прогулку за город. Придется быть

очень осторожным.

     Вена вообще замечательный город,-- продолжал  он.--  Одних

диких зверей в шенбруннском зверинце сколько! Когда я несколько

лет  назад  был в Вене, я больше всего любил ходить смотреть на

обезьян,  но  туда   никого   не   пускают,   когда   проезжает

какая-нибудь  особа  из императорского дворца. Со мною был один

портной из десятого района, так его арестовали потому, что  ему

загорелось во что бы то ни стало посмотреть на этих обезьян.

     — А во дворце вы были? — спросил капрал.

     — Там  прекрасно,-- ответил Швейк.-- Я там не был, но мне

рассказывал один, который там был. Самое красивое  там  --  это

дворцовый  конвой.  Каждый стражник, говорят, должен быть в два

метра ростом, а  выйдя  в  отставку,  он  получает  трафику.  А

принцесс там как собак нерезаных.

     Поезд  проехал мимо какой-то станции, и оттуда, постепенно

замирая,  доносились  звуки  австрийского  гимна.  Оркестр  был

выслан  на  станцию,  вероятно,  по ошибке, так как поезд через

порядочный промежуток времени остановился  на  другом  вокзале,

где эшелон ожидали обед и торжественная встреча.

     Торжественные  встречи теперь уже были не те, что в начале

войны, когда отправляющиеся  на  фронт  солдаты  объедались  на

каждой  станции и когда их повсюду встречали одетые в идиотские

белые платья девочки с еще более идиотскими лицами и такими  же

идиотскими  букетами  в  руках.  Но глупее всего, конечно, были

приветственные речи тех дам, мужья  которых  теперь  корчат  из

себя ура-патриотов и республиканцев.

     Торжественная  делегация  состояла  из  трех дам — членов

австрийского общества  Красного  Креста,  двух  дам  --  членов

какого-то   военного   кружка,  венских  дам  и  девиц,  одного

официального  представителя  венского   магистрата   и   одного

военного.

     На  лицах  всех  была  написана усталость. Военные эшелоны

проезжали днем и ночью, санитарные поезда с ранеными  прибывали

каждый час, на станциях все время перебрасывались с одного пути

на  другой  поезда  с  пленными,  и  при  всем этом должны были

присутствовать члены различных обществ и корпораций. Изо дня  в

день  повторялось  одно  и  то  же,  и первоначальный энтузиазм

сменился зевотой. На смену одним приходили другие, и  на  любом

из венских вокзалов у каждого встречающего был такой же усталый

вид, как и у тех, кто встречал будейовицкий полк.

     Из  телячьих  вагонов  выглядывали солдаты, на лицах у них

была написана полная безнадежность, как у идущих на виселицу.

     К вагонам подходили дамы и раздавали  солдатам  пряники  с

сахарными  надписями: "Sieg und Rache", "Gott, strafe England",

"Der Oesterreicher hat ein Vaterland. Er liebt's und  hat  auch

Ursach fur's Vaterland zu kampfen" /"Победа и отмщение", "Боже,

покарай  Англию!", "У сына Австрии есть отчизна. Он любит ее, и

у него есть ради чего сражаться за отчизну" (нем.)/.

     Видно было, как кашперские горцы жрут пряники,  но  на  их

лицах по-прежнему застыла безнадежность.

     Затем  был  отдан приказ по ротам идти за обедом к полевым

кухням, стоявшим за вокзалом. Там же  находилась  и  офицерская

кухня,    куда    отправился    Швейк    исполнять   приказание

обер-фельдкурата. Вольноопределяющийся остался в поезде и ждал,

пока его покормят: двое  конвойных  пошли  за  обедом  на  весь

арестантский вагон.

     Швейк  в  точности  исполнил  приказание и, переходя пути,

увидел поручика  Лукаша,  прохаживавшегося  взад  и  вперед  по

полотну  в  ожидании,  что  в  офицерской  кухне  и на его долю

что-нибудь останется. Поручик Лукаш попал в  весьма  неприятную

ситуацию,  так  как  временно  у него и у поручика Киршнера был

один общий денщик. Этот парень заботился только о своем хозяине

и проводил полнейший  саботаж,  когда  дело  касалось  поручика

Лукаша.

     — Кому  вы это несете, Швейк? — спросил бедняга поручик,

когда Швейк положил  наземь  целую  кучу  вещей,  завернутых  в

шинель,-- добычу, взятую с боем из офицерской кухни.

     Швейк  замялся  было  на  мгновение, но быстро нашелся и с

открытым и ясным лицом спокойно ответил:

     — Осмелюсь    доложить,    это    для    вас,    господин

обер-лейтенант.  Не  могу  вот  только найти, где ваше купе, и,

кроме того, не знаю, не будет  ли  комендант  поезда  возражать

против того, чтобы я ехал с вами,-- это такая свинья.

     Поручик   Лукаш  вопросительно  взглянул  на  Швейка.  Тот

продолжал интимно и добродушно:

     — Настоящая свинья,  господин  обер-лейтенант.  Когда  он

обходил  поезд,  я  ему немедленно доложил, что уже одиннадцать

часов, время свое я отсидел, и мое место в телячьем вагоне либо

с вами. А он меня страшно грубо оборвал: дескать, не рыпайся  и

оставайся  там, где сидишь. Сказал, что по крайней мере я опять

не осрамлю  вас  в  пути.  Господин  обер-лейтенант!  --  Швейк

страдальчески   скривил  рот.--  Точно  я  вас,  господин  обер

лейтенант, когда-нибудь срамил!

     Поручик Лукаш вздохнул.

     — Ни разу этого не было, чтобы я вас осрамил,-- продолжал

Швейк.-- Если что и произошло, то это лишь чистая случайность и

"промысел божий", как сказал старик  Ваничек  из  Пельгржимова,

когда  его  в  тридцать  шестой  раз сажали в тюрьму. Я никогда

ничего не делал  нарочно,  господин  обер-лейтенант.  Я  всегда

старался,  как  бы  все  сделать  половчее  да получше. Разве я

виноват, что вместо пользы для нас обоих получались  лишь  горе

да мука?

     — Только не плачьте, Швейк,-- мягко сказал поручик Лукаш,

когда оба подходили к штабному вагону.-- Я все устрою, чтобы вы

опять были со мной.

     — Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, я не плачу.

Только  очень уж мне обидно: мы с вами самые разнесчастные люди

на этой войне и во всем мире, и оба в  этом  не  виноваты.  Как

жестока   судьба,   когда   подумаешь,   что  я,  отроду  такой

старательный...

     — Успокойтесь, Швейк.

     — Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант: если бы  не

субординация, я бы сказал, что нипочем не могу успокоиться, но,

согласно вашему приказанию, я уже совсем успокоился.

     — Так залезайте в вагон, Швейк.

     — Так точно, уже лезу, господин обер-лейтенант.

     В  военном  лагере в Мосте царила ночная тишина. Солдаты в

бараках тряслись от  холода,  в  то  время  как  в  натопленных

офицерских   квартирах   окна   были   раскрыты  настежь  из-за

невыносимой жары.

     Около отдельных объектов раздавались шаги часовых, ходьбой

разгонявших сон.

     Внизу над рекой сиял огнями  завод  мясных  консервов  его

императорского   величества.  Там  шла  работа  днем  и  ночью:

перерабатывались на консервы всякие отбросы.  В  лагерь  ветром

доносило  вонь от гниющих сухожилий, копыт и костей, из которых

варились суповые консервы.

     Из покинутого  павильона  фотографа,  делавшего  в  мирное

время снимки солдат, проводивших молодые годы здесь, на военном

стрельбище,   внизу,   в   долине  Литавы,  был  виден  красный

электрический фонарь борделя "У кукурузного початка", который в

1903 году во время больших  маневров  у  Шопрони  почтил  своим

посещением   эрцгерцог   Стефан   и  где  ежедневно  собиралось

офицерское общество.

     Это был самый фешенебельный публичный дом, куда  не  имели

доступа   нижние  чины  и  вольноопределяющиеся.  Они  посещали

"Розовый  дом".  Его  зеленые  фонари  также  были   видны   из

заброшенного павильона фотографа.

     Такого  рода  разграничение  по  чинам  сохранилось  и  на

фронте, когда монархия не могла уже помочь своему войску  ничем

иным,  кроме  походных борделей при штабах бригад, называвшихся

"пуфами". Таким образом, существовали  императорско-королевские

офицерские пуфы, императорско-королевские унтер-офицерские пуфы

и императорско-королевские пуфы для рядовых.

     Мост-на-Литаве  сиял огнями. С другой стороны Литавы сияла

огнями  Кираль-Хида,  Цислейтания  и  Транслейтания.  В   обоих

городах,  в венгерском и австрийском, играли цыганские капеллы,

пели, пили.  Кафе  и  рестораны  были  ярко  освещены.  Местная

буржуазия  и  чиновничество  водили  с собой в кафе и рестораны

своих жен и взрослых дочерей, и весь Мост-на-Литаве,  Bruck  an

der  Leite  /  Брук-на-Лейте  (нем.)/  равно как и Кираль-Хида,

представлял собой не  что  иное,  как  один  сплошной  огромный

бордель.

     В  одном  из  офицерских  бараков  Швейк  поджидал  своего

поручика Лукаша, который пошел вечером в городской театр  и  до

сих  пор  еще не возвращался. Швейк сидел на постланной постели

поручика, а напротив, на столе, сидел денщик майора Венцеля.

     Майор Венцель вернулся с фронта в полк, после того  как  в

Сербии,  на  Дрине,  блестяще  доказал свою бездарность. Ходили

слухи, что он приказал разобрать и уничтожить  понтонный  мост,

прежде чем половина его батальона перебралась на другую сторону

реки.  В  настоящее  время он был назначен начальником военного

стрельбища в Кираль-Хиде  и,  помимо  того,  исполнял  какие-то

функции  в  хозяйственной части военного лагеря. Среди офицеров

поговаривали, что теперь  майор  Венцель  поправит  свои  дела.

Комнаты Лукаша и Венцеля находились в одном коридоре.

     Денщик  майора  Венцеля,  Микулашек,  невзрачный,  изрытый

оспой паренек, болтал ногами и ругался:

     — Чтобы это могло означать-- старый черт  не  идет  и  не

идет?..  Интересно  бы  знать,  где этот старый хрыч целую ночь

шатается? Мог бы по крайней мере оставить мне ключ от  комнаты.

Я  бы завалился на постель и такого бы веселья задал! У нас там

вина уйма.

     — Он,  говорят,  ворует,--   проронил   Швейк,   беспечно

покуривая  сигареты  своего  поручика, так как тот запретил ему

курить в комнате трубку.-- Ты-то небось должен знать, откуда  у

вас вино.

     — Куда  прикажет,  туда  и хожу,-- тонким голоском сказал

Микулашек.-- Напишет требование  на  вино  для  лазарета,  а  я

получу и принесу домой,

     — А  если  бы он приказал обокрасть полковую кассу, ты бы

тоже это сделал? — спросил Швейк.-- За глаза-то ты  ругаешься,

а перед ним дрожишь как осиновый лист.

     Микулашек заморгал своими маленькими глазками.

     — Я бы еще подумал.

     — Нечего  тут  думать, молокосос ты этакий! — прикрикнул

на него Швейк, но мигом осекся.

     Открылась дверь, и вошел поручик Лукаш. Поручик  находился

в  прекрасном  расположении духа, что нетрудно было заметить по

надетой задом наперед фуражке.

     Микулашек так перепугался, что позабыл соскочить со стола,

и, сидя, отдавал честь, к тому же еще запамятовал, что  на  нем

нет фуражки,

     — Имею   честь   доложить,   все  в  полном  порядке,  --

отрапортовал Швейк, вытянувшись во фронт по всем правилам, хотя

изо рта у него торчала сигарета.

     Однако поручик Лукаш не обратил  на  Швейка  ни  малейшего

внимания  и  направился  прямо к Микулашеку, который, вытаращив

глаза, следил за каждым его  движением  и  по-прежнему  отдавал

честь, сидя на столе,

     — Поручик   Лукаш,--   представился  поручик,  подходя  к

Микулашеку не совсем твердым шагом.-- А как ваша фамилия?

     Микулашек  молчал.  Лукаш  пододвинул  себе  стул,  уселся

против Микулашека и, глядя на него снизу вверх, сказал:

     — Швейк,   принесите-ка   мне   из   чемодана   служебный

револьвер.

     Все время, пока Швейк рылся в чемодане, Микулашек молчал и

только с ужасом смотрел на поручика. Если б он в состоянии  был

осознать,  что  сидит на столе, то ужаснулся бы еще больше, так

как его ноги касались колен сидящего напротив поручика.

     — Как зовут, я спрашиваю?!-- заорал поручик, глядя  снизу

вверх на Микулашека.

     Но  тот  молчал.  Как  он  объяснил позднее, при внезапном

появлении Лукаша на него  нашел  какой-то  столбняк.  Он  хотел

соскочить  со  стола,  но  не  мог, хотел ответить — и не мог,

хотел опустить руку, но рука не опускалась.

     — Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант,--  раздался

голос Швейка.-- Револьвер не заряжен.

     — Так зарядите его.

     — Осмелюсь  доложить,  господин  обер-лейтенант, патронов

нет,  и  его  будет  трудновато  снять  со  стола.   С   вашего

разрешения,  господин  обер-лейтенант, этот Микулашек — денщик

господина майора Венцеля. У  него  всегда,  как  только  увидит

кого-нибудь  из  господ  офицеров,  язык  отнимается. Он вообще

стесняется говорить. Совсем забитый ребенок.  Одним  словом  --

молокосос.  Господин  майор  Венцель  оставляет его в коридоре,

когда сам уходит в  город.  Вот  он,  бедняга,  и  шатается  по

денщикам.  Главное--  было  бы  чего пугаться, а ведь он ничего

такого не натворил.

     Швейк плюнул; в его тоне чувствовалось крайнее презрение к

трусости Микулашека и к его неумению держаться по-военному.

     — С  вашего  разрешения,--  продолжал  Швейк,--   я   его

понюхаю.

     Швейк   стащил  со  стола  Микулашека,  не  перестававшего

таращить глаза на поручика, поставил его на пол и  обнюхал  ему

штаны.

     — Пока   еще   нет,--  доложил  он,--  но  уже  начинает.

Прикажете его выбросить?

     — Выбросьте его, Швейк.

     Швейк вывел трясущегося Микулашека в  коридор,  закрыл  за

собой дверь и сказал ему:

     — Я   тебя  спас  от  смерти,  дурачина.  Когда  вернется

господин майор Венцель, принеси мне за это потихоньку бутылочку

вина. Кроме  шуток,  я  спас  тебе  жизнь.  Когда  мой  поручик

надерется, с ним того и жди беды. В таких случаях один только я

могу с ним сладить и никто другой.

     — Я...-- начал было Микулашек.

     — Вонючка ты,-- презрительно оборвал его Швейк.-- Сядь на

пороге и жди, пока придет твой майор Венцель.

     — Наконец-то!  --  встретил  Швейка  поручик Лукаш.-- Ну,

идите, идите, мне нужно с вами поговорить. Да не  вытягивайтесь

так  по-дурацки  во  фронт.  Садитесь-ка, Швейк, и бросьте ваше

"слушаюсь". Молчите  и  слушайте  внимательно.  Знаете,  где  в

Кираль-Хиде Sopronyi utcza? / Шопроньская улица (венгерск.)/ Да

бросьте вы ваше "осмелюсь доложить, не знаю, господин поручик".

Не  знаете,  так скажите "не знаю" — и баста! Запишите-ка себе

на бумажке: Sopronyi utcza, номер шестнадцать. В том доме внизу

скобяная торговля. Знаете, что такое скобяная торговля?..  Черт

возьми, не говорите "осмелюсь доложить"! Скажите "знаю" или "не

знаю".  Итак,  знаете,  что  такое скобяная торговля? Знаете --

отлично. Этот магазин принадлежит  одному  мадьяру  по  фамилии

Каконь.  Знаете,  что  такое мадьяр? Так hirnmelherrgott / Боже

мой (нем.)/-- знаете  или  не  знаете?  Знаете--  отлично.  Над

магазином  находится  квартира,  и  он  там  живет, слыхали? Не

слыхали, черт побери, так я  вам  говорю,  что  он  там  живет!

Поняли?  Поняли  --  отлично.  А  если  бы  не поняли, я бы вас

посадил на гауптвахту. Записали,  что  фамилия  этого  субъекта

Каконь?  Хорошо.  Итак,  завтра  утром, часов этак в десять, вы

отправитесь в город, разыщете этот дом,  подыметесь  на  второй

этаж и передадите госпоже Каконь вот это письмо.

     Поручик Лукаш развернул бумажник и протянул Швейку, зевая,

белый запечатанный конверт, на котором не было никакого адреса.

     — Дело  чрезвычайно важное, Швейк,-- наставлял поручик.--

Осторожность никогда не бывает излишней, а потому, как  видите,

на  конверте нет адреса. Всецело полагаюсь на вас и уверен, что

вы доставите письмо в полном порядке. Да, запишите еще, что эту

даму зовут Этелька. Запишите: "Госпожа Этелька Каконь".  Имейте

в  виду,  что  письмо  это  вы должны вручить ей секретно и при

любых обстоятельствах. И ждать ответа. Там в  письме  написано,

что вы подождете ответа. Что вы хотели сказать?

     — А  если  мне  ответа не дадут, господин обер-лейтенант,

что тогда?

     — Скажите, что вы во что бы то ни стало  должны  получить

ответ,--  сказал  поручик,  снова  зевнув  во весь рот.-- Ну, я

пойду спать, я здорово устал. Сколько было выпито! После такого

вечера и такой ночи, думаю, каждый устанет.

     Поручик  Лукаш  сначала   не   имел   намерения   где-либо

задерживаться.  К  вечеру он пошел из лагеря в город, собираясь

попасть лишь в  венгерский  театр  в  Кираль-Хиде,  где  давали

какую-то  венгерскую  оперетку.  Первые роли там играли толстые

артистки-еврейки, обладавшие тем громадным достоинством, что во

время танца они подкидывали ноги выше головы  и  не  носили  ни

трико,  ни  панталон,  а  для  вящей  приманки  господ офицеров

выбривали себе волосы, как татарки. Галерка этого удовольствия,

понятно, была лишена,  но  тем  большее  удовольствие  получали

сидящие  в  партере  артиллерийские  офицеры, которые, чтобы не

упустить ни одной детали этого захватывающего зрелища, брали  в

театр артиллерийские призматические бинокли.

     Поручика   Лукаша,  однако,  это  интересное  свинство  не

увлекало, так как взятый им напрокат в театре  бинокль  не  был

axpoмaтичecким,   и   вместо   бедер  он  видел  лишь  какие-то

движущиеся фиолетовые пятна.

     В   антракте   его   внимание   больше   привлекла   дама,

сопровождаемая  господином  средних  лет, которого она тащила к

гардеробу, с жаром настаивая  на  том,  чтобы  немедленно  идти

домой,  так  как  смотреть на такие вещи она больше не в силах.

Женщина достаточно громко говорила  по-немецки,  а  ее  спутник

отвечал по-венгерски:

     — Да,  мой  ангел,  идем,  ты  права.  Это  действительно

неаппетитное зрелище.

     — Es ist ekelhaft!  /  Это  отвратительно!  (нем.)  /  --

возмущалась дама, в то время как ее кавалер подавал ей манто,

     В   ее  глазах,  в  больших  темных  глазах,  которые  так

гармонировали с ее прекрасной фигурой, горело  возмущение  этим

бесстыдством.  При  этом она взглянула на поручика Лукаша и еще

раз решительно сказала:

      — Ekelhaft, wirklich ekelhafti / Отвратительно,  в  самом

деле отвратительно! (нем.)/

     Этот момент решил завязку короткого романа.

     От  гардеробщицы  поручик  Лукаш  узнал,  что  это супруги

Каконь и что у Каконя на Шопроньской улице, номер  шестнадцать,

скобяная торговля.

     — А  живет он с пани Этелькой во втором этаже,-- сообщила

гардеробщица с подробностями старой сводницы.--  Она  немка  из

города Шопрони, а он мадьяр. Здесь все перемешались.

     Поручик  Лукаш  взял  из гардероба шинель и пошел в город.

Там в  ресторане  "У  эрцгерцога  Альбрехта"  он  встретился  с

офицерами  Девяносто  первого  полка.  Говорил он мало, но зато

много пил, молча раздумывая, что бы  ему  такое  написать  этой

строгой,  высоконравственной  и  красивой  даме,  к которой его

влекло  гораздо  сильнее,  чем  ко  всем  этим  обезьянам,  как

называли опереточных артисток другие офицеры.

     В  весьма приподнятом настроении он пошел в маленькое кафе

"У креста св. Стефана", занял отдельный кабинет, выгнав  оттуда

какую-то  румынку,  которая  сказала,  что  разденется донага и

позволит ему  делать  с  ней,  что  он  только  захочет,  велел

принести  чернила,  перо,  почтовую  бумагу и бутылку коньяка и

после  тщательного  обдумывания   написал   следующее   письмо,

которое,  по  его  мнению,  было самым удачным из когда-либо им

написанных:

     "Милостивая государыня!

     Я присутствовал вчера в городском театре на представлении,

которое вас так глубоко  возмутило,  В  течение  всего  первого

действия   я  следил  за  вами  и  за  вашим  супругом.  Как  я

заметил..."

     "Надо как следует напасть на него. По какому праву у этого

субъекта такая очаровательная жена? — сказал сам себе  поручик

Лукаш.-- Ведь он выглядит, словно бритый павиан..."

     И он написал:

     "Ваш    супруг    не   без   удовольствия   и   с   полной

благосклонностью смотрел на все  те  гнусности,  которыми  была

полна  пьеса,  вызвавшая  в вас, милостивая государыня, чувство

справедливого  негодования  и  отвращения,  ибо  это  было   не

искусство,  но гнусное посягательство на сокровеннейшие чувства

человека..."

     "Бюст у нее изумительный,-- подумал поручик  Лукаш.--  Эх,

была не была!"

     "Простите  меня, милостивая государыня, за то, что, будучи

вам неизвестен, я тем не менее откровенен с вами. В своей жизни

я видел много женщин, но ни одна из них не  произвела  на  меня

такого  впечатления,  как  вы,  ибо  ваше  мировоззрение и ваше

суждение совершенно совпадают с моими. Я глубоко  убежден,  что

ваш  супруг  --  чистейшей  воды  эгоист, который таскает вас с

собой..."

     "Не годится",-- сказал про себя поручик  Лукаш,  зачеркнул

"Schleppt mit" /Таскает с собой (нем.)/ и написал:

     "… который  в своих личных интересах водит вас, сударыня,

на  театральные  представления,  отвечающие  исключительно  его

собственному  вкусу.  Я  люблю прямоту и искренность, отнюдь не

вмешиваюсь в вашу личную жизнь и хотел  бы  поговорить  с  вами

интимно о чистом искусстве..."

     "Здесь  в  отелях  это будет неудобно. Придется везти ее в

Вену,-- подумал поручик.-- Возьму командировку".

     "Поэтому я осмеливаюсь, сударыня, просить вас указать, где

и когда  мы  могли  бы  встретиться,  чтобы  иметь  возможность

познакомиться  ближе.  Вы не откажете в этом тому, кому в самом

недалеком будущем предстоят трудные  военные  походы  и  кто  в

случае  вашего  великодушного согласия сохранит в пылу сражений

прекрасное воспоминание о душе, которая  понимала  его  так  же

глубоко,  как  и  он  понимал  ее.  Ваше решение будет для меня

приказанием. Ваш ответ — решающим моментом в моей жизни".

     Он подписался, допил коньяк, потребовал себе  еще  бутылку

и,  потягивая  рюмку за рюмкой, перечитал письмо, прослезившись

над последними строками.

     Было уже девять часов утра, когда Швейк разбудил  поручика

Лукаша.

     — Осмелюсь   доложить,   господин   обер-лейтенант,--  вы

проспали службу, а мне пора идти с вашим письмом в Кираль-Хиду.

Я вас будил уже в семь часов, потом в половине восьмого,  потом

в  восемь, когда все ушли на занятия, а вы только на другой бок

повернулись.    Господин    обер-лейтенант,     а,     господин

обер-лейтенант!..

     Пробурчав   что-то,   поручик   Лукаш   хотел  было  опять

повернуться на другой бок, но ему это не  удалось:  Швейк  тряс

его немилосердно и орал над самым ухом:.

      — Господин  обер-лейтенант, так я пойду отнесу это письмо

в Кираль-Хиду!

     Поручик зевнул.

     — Письмо?..  Ах  да!  Но  это  секрет,  понимаете?   Наша

тайна… Abtreten… /Идите… (нем.)/

     Поручик  завернулся в одеяло, которое с него стащил Швейк,

и снова заснул. А Швейк отправился в Кираль-Хиду.

     Найти Шопроньскую улицу и дом номер шестнадцать было бы не

так трудно, если бы навстречу не попался старый сапер  Водичка,

который  был  прикомандирован  к  пулеметчикам,  размещенным  в

казармах у реки. Несколько лет тому назад Водичка жил в  Праге,

на  Боиште,  и  по  случаю  такой  встречи не оставалось ничего

иного, как зайти в трактир "У черного  барашка"  в  Бруке,  где

работала знакомая кельнерша, чешка Руженка, которой были должны

все чехи-вольноопределяющиеся, когда-либо жившие в лагере.

     Сапер  Водичка, старый пройдоха, в последнее время состоял

при ней кавалером и держал на учете все маршевые роты,  которым

предстояло   сняться   с   лагеря.   Он  вовремя  обходил  всех

чехов-вольноопределяющихся и напоминал, чтобы они не исчезли  в

прифронтовой суматохе, не уплатив долга.

     — Тебя  куда, собственно, несет? — спросил Водичка после

первого стакана доброго винца.

     — Это секрет,-- ответил Швейк.--  но  тебе,  как  старому

приятелю, могу сказать...

     Он  разъяснил  ему  все до подробностей, и Водичка заявил,

что он, как старый сапер, Швейка покинуть  не  может  и  пойдет

вместе с ним вручать письмо.

     Оба  увлеклись беседой о былом, и, когда вышли от "Черного

барашка" (был уже первый час дня), все казалось  им  простым  и

легко достижимым.

     По  дороге  к  Шопроньской  улице,  дом номер шестнадцать,

Водичка все время выражал крайнюю ненависть к  мадьярам  и  без

устали рассказывал о том, как, где и когда он с ними дрался или

что, когда и где помешало ему подраться с ними.

     — Держим это мы раз одну этакую мадьярскую рожу за горло.

Было это в Паусдорфе, когда мы, саперы, пришли выпить. Хочу это

я ему  дать  ремнем  по  черепу  в темноте; ведь мы, как только

началось дело, запустили бутылкой  в  лампу,  а  он  вдруг  как

закричит:  "Тонда,  да  ведь  это я, Пуркрабек из Шестнадцатого

запасного!"  Чуть  было  не  произошла  ошибка.   Но   зато   у

Незидерского  озера  мы с ними, шутами мадьярскими, как следует

расквитались! Туда  мы  заглянули  недели  три  тому  назад.  В

соседней  деревушке  квартирует  пулеметная  команда  какого-то

гонведского полка, а мы  случайно  зашли  в  трактир,  где  они

отплясывали  ихний  чардаш,  словно  бесноватые, и орали во всю

глотку свое: "Uram, uram,  biro  uram",  либо:  "Lanok,  lanok,

lahoka  faluba"  / Господин, господин, господин судья! Девочки,

девочки, деревенские девочки  (венгерск.)/  Садимся  мы  против

них.  Положили  на стол только свои солдатские кушаки и говорим

промеж себя: "Подождите, сукины дети! Мы вам покажем  "ланьок".

А  один  из  наших,  Мейстршик, у него кулачище, что твоя Белая

гора, тут же вызвался пойти танцевать и отбить у кого-нибудь из

этих бродяг девочку из-под носа. А девочки  были  что  надо  --

икрястые,  задастые,  ляжкастые  да глазастые. По тому, как эти

мадьярские сволочи их тискали, было  видно,  что  груди  у  них

твердые  и  налитые,  что  твои мячи, и это им по вкусу: любят,

чтобы их потискали. Выскочил, значит, наш Мейстршик  в  круг  и

давай отнимать у одного гонведа самую хорошенькую девчонку. Тот

залопотал  что-то,  а  Мейстршик  как  даст  ему раза-- тот и с

катушек долой. Мы недолго думая схватили свои  ремни,  намотали

их  на руку, чтобы не растерять штыков, бросились в самую гущу,

а я крикнул  ребятам:  "Виноватый,  невиноватый  --  крой  всех

подряд!"  И пошло, брат, как по маслу. Мадьяры начали прыгать в

окна, мы ловили их за ноги  и  втаскивали  назад  в  зал.  Всем

здорово   влетело.   Вмешались  было  в  это  дело  староста  с

жандармом, и им изрядно досталось на  орехи.  Трактирщика  тоже

излупили  за  то,  что  он  по-немецки стал ругаться, будто мы,

дескать, всю вечеринку портим. После этого мы пошли по  деревне

ловить тех, кто от нас спрятался. Одного ихнего унтера мы нашли

в сене на чердаке-- у мужика одного на конце села. Этого выдала

его  девчонка,  потому что он танцевал в трактире с другой. Она

врезалась  в  нашего  Мейстршика  по  уши  и  пошла  с  ним  по

направлению к Кираль-Хиде. Там по дороге сеновалы. Затащила его

на  сеновал,  а потом потребовала с него пять крон, а он ей дал

по морде. Мейстршик догнал нас у самого лагеря  и  рассказывал,

что  раньше  он  о  мадьярках думал, будто они страстные, а эта

свинья лежала, как бревно, и только лопотала без умолку.

     — Короче говоря,  мадьяры  --  шваль,--  закончил  старый

сапер Водичка свое повествование, на что Швейк заметил:

     — Иной мадьяр не виноват в том, что он мадьяр.

     — Как это не виноват? — загорячился Водичка.-- Каждый из

них виноват,--  сказанул тоже! Попробовал бы ты попасть в такую

переделку, в какую попал я,  когда  в  первый  день  пришел  на

курсы.  Еще в тот же день после обеда согнали нас, словно стадо

какое-нибудь, в школу, и какой-то  балда  начал  нам  на  доске

чертить и объяснять, что такое блиндажи, как делают основания и

как производятся измерения. "А завтра утром, говорит, у кого не

будет  все это начерчено, как я объяснял, того я велю связать и

посадить".--  "Черт  побери,  думаю,  для  чего  я,  собственно

говоря,  на  фронте  записался  на  эти  курсы: для того, чтобы

удрать  с  фронта  или  чтобы  вечерами  чертить  в  тетрадочке

карандашиком,  чисто  школьник?" Еле-еле я там высидел-- такая,

брат, ярость на меня напала, сил моих  нет.  Глаза  бы  мои  не

глядели  на  этого  болвана,  что  нам  объяснял. Так бы все со

злости на куски разнес. Я даже  не  стал  дожидаться  вечернего

кофе,  а  скорее  отправился в Кираль-Хиду и со злости только о

том и  думал,  как  бы  найти  тихий  кабачок,  надраться  там,

устроить  дебош,  съездить  кому-нибудь по рылу и с облегченным

сердцем  пойти  домой.   Но   человек   предполагает,   а   бог

располагает.   Нашел   я   у  реки  среди  садов  действительно

подходящий кабачок: тихо,  что  в  твоей  часовне,  все  словно

создано  для  скандала.  Там сидели только двое, говорили между

собой по-мадьярски.  Это  меня  еще  больше  раззадорило,  и  я

надрался  скорее и основательнее, чем сам предполагал, и спьяна

даже не заметил, что рядом находится еще такая же комната,  где

собрались,  пока я заряжался, человек восемь гусар. Они на меня

и насели, как только  я  съездил  двум  первым  посетителям  по

морде.  Мерзавцы  гусары  так, брат, меня отделали и так гоняли

меня по всем садам, что, я до самого утра не мог попасть домой,

а когда наконец добрался, меня тотчас же отправили  в  лазарет.

Наврал  им,  что  свалился в кирпичную яму, и меня целую неделю

заворачивали в  мокрую  простыню,  пока  спина  не  отошла.  Не

пожелал  бы  я  тебе,  брат, попасть в компанию таких подлецов.

Разве это люди? Скоты!

     — Как аукнется, так и откликнется,--  определил  Швейк.--

Нечего   удивляться,  что  они  разозлились,  раз  им  пришлось

оставить все вино на столе и гоняться за  тобой  в  темноте  по

садам.  Они должны были разделаться с тобой тут же в кабаке, на

месте, а потом тебя выбросить. Если б они свели с тобой счеты у

стола, это и для них было бы лучше и для тебя. Знавал я  одного

кабатчика  Пароубека  в  Либени.  У него в кабаке перепился раз

можжевеловкой бродячий жестяник-словак  и  стал  ругаться,  что

можжевеловка  очень  слабая,  дескать,  кабатчик  разбавляет ее

водой. "Если бы, говорит, я сто  лет  чинил  проволокой  старую

посуду  и  на весь свой заработок купил бы можжевеловку и сразу

бы все выпил, то и после этого мог бы еще ходить по  канату,  а

тебя,  Пароубек,  носить на руках". И прибавил, что Пароубек --

продувная  шельма  и  бестия.  Тут  Пароубек  этого   жестяника

схватил,   измочалил  об  его  башку  все  его  мышеловки,  всю

проволоку, потом выбросил  голубчика,  а  на  улице  лупил  еще

шестом, которым железные шторы опускают. Лупил до самой площади

Инвалидов  и  так  озверел,  что  погнался за ним через площадь

Инвалидов в Карлине до самого Жижкова, а оттуда через Еврейские

Печи в Малешице, где наконец сломал об него шест,  а  потом  уж

вернулся  обратно  в Либень. Хорошо. Но в горячке он забыл, что

публика-то осталась в кабаке и что, по  всей  вероятности,  эти

мерзавцы  начнут  сами  там  хозяйничать. В этом ему и пришлось

убедиться, когда он наконец добрался до своего кабака. Железная

штора в кабаке наполовину была спущена, и около нее стояли двое

полицейских, которые тоже основательно хватили, когда  наводили

порядок   внутри  кабака.  Все,  что  имелось  в  кабаке,  было

наполовину выпито, на улице валялся пустой бочонок из-под рому,

а под  стойкой  Пароубек  нашел  двух  перепившихся  субъектов,

которых  полицейские  не  заметили.  После того как Пароубек их

вытащил, они хотели заплатить ему по два крейцера: больше, мол,

водки не выпили… Так-то наказуется горячность. Это все  равно

как  на  войне,  брат, сперва противника разобьем, потом все за

ним да за ним, а потом сами не успеваем улепетывать...

     — Я этих сволочей хорошо запомнил,-- проронил  Водичка.--

Попадись  мне на узенькой дорожке кто-нибудь из этих гусаров,--

я с ними живо расправлюсь. Если  уж  нам,  саперам,  что-нибудь

взбредет  в  голову, то мы на этот счет звери. Мы, брат, не то,

что какие-нибудь там ополченцы. На фронте под Перемышлем был  у

нас капитан Етцбахер, сволочь, другой такой на свете не сыщешь.

И  он,  брат,  над  нами так измывался, что один из нашей роты,

Биттерлих,--   немец,   но   хороший   парень,--   из-за   него

застрелился.  Ну,  мы решили, как только начнут русские палить,

то нашему капитану Етцбахеру капут, И действительно, как только

русские начали стрелять, мы всадили в него этак с  пяток  пуль.

Живучий  был,  гадина,  как  кошка,-- пришлось его добить двумя

выстрелами, чтобы  потом  чего  не  вышло.  Только  пробормотал

что-то,  да  так,  брат,  смешно  --  прямо  умора!  — Водичка

засмеялся.-- На фронте такие вещи каждый день  случаются.  Один

мой  товарищ  — теперь он тоже у нас в саперах — рассказывал,

что, когда он был в пехоте под Белградом, ихняя рота  во  время

атаки   пристрелила   своего   обер-лейтенанта,--  тоже  собаку

порядочную,-- который сам застрелил двух солдат во время похода

за то, что те выбились из сил и не могли идти дальше. Так  этот

сбер-лейтенант,  когда  увидел,  что  пришла  ему крышка, начал

вдруг свистеть сигнал к отступлению. Ребята будто  бы  чуть  не

померли со смеху.

     Ведя  такой захватывающий и поучительный разговор, Швейк и

Водичка  нашли  наконец  скобяную  торговлю  пана   Каконя   на

Шопроньской улице, номер шестнадцать.

     — Ты  бы  лучше  подождал здесь,-- сказал Швейк Водичке у

подъезда дома,--  я  только  сбегаю  на  второй  этаж,  передам

письмо, получу ответ и мигом спущусь обратно.

     — Оставить  тебя  одного?  --  удивился Водичка.-- Плохо,

брат, ты мадьяров знаешь, сколько раз я тебе говорил! С ними мы

должны ухо держать востро. Я его ка-ак хрясну...

     — Послушай, Водичка,-- серьезно сказал Швейк,-- дело не в

мадьяре, а в его жене. Ведь когда мы с чешкой-кельнершей сидели

за столом, я же  тебе  объяснил,  что  несу  письмо  от  своего

обер-лейтенанта  и  что  это  строгая тайна. Мой обер-лейтенант

заклинал меня, чтобы ни одна живая душа об этом не узнала. Ведь

твоя кельнерша сама согласилась, что это очень секретное  дело.

Никто  не  должен  знать  о  том,  что  господин обер-лейтенант

переписывается с замужней женщиной. Ты же сам соглашался с этим

и поддакивал. Я там объяснил все  как  полагается,  что  должен

точно  выполнить  приказ  своего обер-лейтенанта, а теперь тебе

вдруг захотелось во что бы то ни стало идти со мной наверх.

     — Плохо, Швейк, ты меня знаешь,-- также  весьма  серьезно

ответил  старый сапер Водичка.-- Раз я тебе сказал, что провожу

тебя, то не забывай, что мое слово свято.  Идти  вдвоем  всегда

безопаснее.

     — А  вот и нет, Водичка, сейчас сам убедишься, что это не

так. Знаешь Некланову улицу на Вышеграде? У  слесаря  Воборника

там  была  мастерская.  Он  был  редкой  души  человек и в один

прекрасный день, вернувшись с  попойки  домой,  привел  к  себе

ночевать  еще одного гуляку. После этого он долго лежал, а жена

перевязывала ему каждый день рану на  голове  и  приговаривала:

"Вот  видишь,  Тоничек,  если  бы  ты пришел один, я бы с тобой

только слегка повозилась  и  не  запустила  бы  тебе  в  голову

десятичные  весы". А он потом, когда уже мог говорить, отвечал:

"Твоя правда, мать, в другой раз, когда  пойду  куда-нибудь,  с

собой никого не приведу".

     — Только  этого  еще не хватало,-- рассердился Водичка,--

чтобы мадьяр попробовал  запустить  нам  чем-нибудь  в  голову.

Схвачу  его  за горло и спущу со второго этажа, полетит у меня,

что  твоя  шрапнель.  С  мадьярской  шпаной   нужно   поступать

решительно. Нечего с ними нянчиться.

     — Водичка,  да  ведь  ты  немного  выпил.  Я выпил на две

четвертинки больше, чем ты. Пойми,  что  нам  подымать  скандал

нельзя. Я за это отвечаю. Ведь дело касается женщины.

     — И  ей  заеду,  мне  все  равно. Плохо, брат, ты старого

Водичку знаешь. Раз в Забеглицах, на  "Розовом  острове",  одна

этакая  харя  не  хотела  со мной танцевать,-- у меня, дескать,

рожа опухла. И вправду, рожа у меня тогда опухла, потому что  я

аккурат  пришел  с танцульки из Гостивара, но посуди сам, такое

оскорбление от этакой шлюхи!  "Извольте  и  вы,  многоуважаемая

барышня, говорю, получить, чтобы вам обидно не было". Как я дал

ей  разок, она повалила в саду стол, за которым сидела вместе с

папашей, мамашей и двумя братцами,-- только кружки полетели. Но

мне, брат, весь "Розовый остров" был нипочем. Были там знакомые

ребята из Вршовиц, они мне н помогли.  Излупили  мы  этак  пять

семейств  с  ребятами  вместе.  Небось  и в Михле было слыхать.

Потом  в  газетах  напечатали:  "В  таком-то  саду,  во   время

загородного  гулянья,  устроенного  таким-то  благотворительным

кружком таких-то уроженцев такого-то города..." А  потому,  как

мне помогли, и я всегда своему товарищу помогу, коли уж дело до

этого  доходит.  Не  отойду  от  тебя  ни  на  шаг,  что  бы ни

случилось. Плохо, брат, ты мадьяров знаешь. Не ожидал, брат, я,

что ты от меня захочешь отделаться; свиделись мы с тобой  после

стольких лет, да еще при таких обстоятельствах...

     — Ладно  уж,  пойдем  вместе,--  решил  Швейк.--  Но надо

действовать с оглядкой, чтобы не нажить беды.

     — Не беспокойся, товарищ,-- тихо  сказал  Водичка,  когда

подходили  к  лестнице.--  Я  его  ка-ак хрясну...-- и еще тише

прибавил:-- Вот увидишь, с этой мадьярской рожей не будет много

работы.

     И если бы в подъезде был кто-нибудь понимающий  по-чешски,

тот  еще  на  лестнице услышал бы довольно громко произнесенный

Водичкой девиз: "Плохо, брат, ты мадьяров  знаешь!"  --  девиз,

который  зародился  в  тихом  кабачке  над рекой Литавой, среди

садов прославленной Кираль-Хиды,  окруженной  холмами.  Солдаты

всегда   будут   проклинать   Кираль-Хиду,  вспоминая  все  эти

упражнения перед мировой войной и во время нее, на  которых  их

теоретически подготавливали к практическим избиениям и резне.

     Швейк  с  Водичкой  стояли  у  дверей  квартиры  господина

Каконя. Раньше чем нажать кнопку звонка, Швейк заметил:

     — Ты  когда-нибудь   слышал   пословицу,   Водичка,   что

осторожность — мать мудрости?

      — Это меня не касается,-- ответил Водичка.-- Не давай ему

рот разинуть...

     — Да  и  мне  тоже  не  с  кем особенно разговаривать-то,

Водичка.

     Швейк позвонил, и Водичка громко сказал:

     — Айн, цвай — и полетит с лестницы.

     Открылась дверь, и появившаяся в дверях прислуга  спросила

по-венгерски:

     — Что вам угодно?

     — Hem  tudom  /Не  понимаю  (венгерск.)/,--  презрительно

ответил Водичка. — Научись, девка, говорить по-чешски.

     — Verstehen  Sie  deutsch?  /Вы   понимаете   по-немецки?

(нем.)/-- спросил Швейк.

     — A pischen /Немножко (нем.)/.

     — Also,  sagen  Sie dep Frau, ich will die Frau spr-chen,

sagen Sie, dass ein Brief ist von einern Herr, draussen in Kong

/Скажите барыне, что я хочу с ней говорить.  Скажите,  что  для

нее  в  коридоре  есть  письмо  от  одного  господина  (нем.  с

ошибками)/.

     — Я тебе удивляюсь,--  сказал  Водичка,  входя  вслед  за

Швейком  в  переднюю.--  Как  это  ты  можешь со всяким дерьмом

разговаривать?

     Закрыв за собой дверь, они остановились в передней.  Швейк

заметил:

     — Хорошая  обстановка.  У вешалки даже два зонтика, а вон

тот образ Иисуса Христа тоже неплох.

     Из комнаты, откуда доносился звон ложек и  тарелок,  опять

вышла прислуга и сказала Швейку:

     — Frau  ist  gesagt,  dass Sie hat ka Zeit, wenn was ist,

dass mir geben und sagen  /  Барыня  сказала,  что  у  нее  нет

времени; если что-нибудь нужно, передайте мне (нем.)/.

     — Also,--  торжественно  сказал  Швейк,--  der  Frau  ein

Brief, aber halten Kuschen /Письмо для барыни, но держите  язык

за  зубами (нем.)/.-- Он вынул письмо поручика Лукаша.-- Ich,--

сказал он, указывая на себя пальцем,-- Antwort warten  hier  in

die Vorzimmer /Я подожду ответа здесь, в передней (нем.)/.

     — Что же ты не сядешь? — сказал Водичка, уже сидевший на

стуле  у  стены.--  Вон  стул.  Стоит, точно нищий. Не унижайся

перед этим мадьяром. Будет еще с ним канитель, вот увидишь,  но

я, брат, его ка-ак хрясну...

     — Послушай-ка,--  спросил он после небольшой паузы,-- где

это ты по-немецки научился?

     — Самоучка,-- ответил Швейк.

     Опять наступила тишина. Внезапно из комнаты, куда прислуга

отнесла письмо, послышался ужасный крик и шум. Что-то тяжелое с

силой полетело на пол, потом можно  было  ясно  различить  звон

разбиваемых  тарелок  и  стаканов, сквозь который слышался рев:

"Baszom az anyat, baszom az istenet, baszom a  Kristus  Mariat,

baszom  az  atyadot,  baszom a vilagot!" / Венгерская площадная

ругань./

     Двери распахнулись, и в переднюю влетел господин во  цвете

лет с подвязанной салфеткой, размахивая письмом.

     Старый  сапер сидел ближе, и взбешенный господин накинулся

сперва на него:

     — Was soll das heissen,  wo  ist  der  verfluchter  Keri,

welcher  dieses  Brief  gebracht hat? / Что это должно значить?

Где этот проклятый негодяй, который принес письмо? (нем.)/

     — Полегче,-- остановил его Водичка, подымаясь со стула.--

Особенно-то не разоряйся, а то вылетишь. Если хочешь знать, кто

принес  письмо,  так  спроси  у  товарища.  Да  говори  с   ним

неаккуратнее, а то очутишься за дверью в два счета.

     Теперь  пришла  очередь  Швейка  убедиться  в  красноречии

взбешенного господина с салфеткой на  шее,  который,  путая  от

ярости слова, начал кричать, что они только что сели обедать.

     — Мы  слышали,  что  вы  обедаете,--  на ломаном немецком

языке согласился с ним Швейк и прибавил по-чешски: --  Мы  тоже

было подумали, что напрасно отрываем вас от обеда.

     — Не унижайся,-- сказал Водичка.

     Разъяренный     господин,     который     так    оживленно

жестикулировал, что его салфетка  держалась  уже  только  одним

концом, продолжал: он сначала подумал, что в письме речь идет о

предоставлении   воинским   частям   помещения   в  этом  доме,

принадлежащем его супруге.

     — Здесь бы поместилось порядочно войск,-- сказал Швейк.--

Но в письме об этом не говорилось, как вы, вероятно, уже успели

убедиться.

     Господин схватился за голову и разразился потоком упреков.

Он сказал, что тоже был лейтенантом  запаса  и  что  он  охотно

служил  бы  и  теперь,  но  у  него  больные почки. В его время

офицерство не было до такой степени распущенно, чтобы  нарушать

покой чужой семьи. Он пошлет это письмо в штаб полка, в военное

министерство, он опубликует его в газетах...

     — Сударь,--  с  достоинством  сказал  Швейк,-- это письмо

написал я. Ich geschrieben, kein Oberleutnant  /Я  написал,  не

обер-лейтенант  (нем.)/. Подпись подделана. Unterschrift, Name,

falsch /Подпись, фамилия фальшивые (нем.)/.  Мне  ваша  супруга

очень нравится. Ich liebe lhre Frau /Я люблю вашу жену (нем.)/.

Я влюблен в вашу жену по уши, как говорил Врхлицкий-- Kapitales

Frau / Капитальная женщина (нем.)/.

     Разъяренный  господин  хотел  броситься  на  стоявшего  со

спокойным и довольным видом Швейка, но  старый  сапер  Водичка,

следивший  за  каждым  движением  Каконя,  подставил ему ножку,

вырвал у него из рук письмо, которым тот все время  размахивал,

сунул в свой карман, и не успел господин Каконь опомниться, как

Водичка  его  сгреб,  отнес к двери, открыл ее одной рукой, и в

следующий момент уже было слышно, как… что-то загремело  вниз

по лестнице.

     Случилось  все  это  быстро,  как  в  сказке,  когда  черт

приходит за человеком.

     От разъяренного господина осталась лишь салфетка. Швейк ее

поднял и вежливо постучался в дверь комнаты, откуда пять  минут

тому  назад  вышел  господин  Каконь  и откуда теперь доносился

женский плач.

     — Принес вам салфеточку,-- деликатно сказал  Швейк  даме,

рыдавшей на софе.-- Как бы на нее не наступили… Мое почтение!

     Щелкнув  каблуками  и  взяв  под  козырек,  он  вышел.  На

лестнице не было видно сколько-нибудь заметных  следов  борьбы.

По-видимому,  все  сошло, как и предполагал Водичка, совершенно

гладко.  Только  дальше,  у  ворот,  Швейк  нашел   разорванный

крахмальный  воротничок.  Очевидно,  когда  господин  Каконь  в

отчаянии уцепился за ворота, чтобы его не  вытащили  на  улицу,

здесь разыгрался последний акт этой трагедии.

     Зато  на улице было оживленно. Господина Каконя оттащили в

ворота напротив и отливали водой. А посреди  улицы  бился,  как

лев, старый сапер Водичка с несколькими гонведами и гонведскими

гусарами,   заступившимися  за  своего  земляка.  Он  мастерски

отмахивался штыком на ремне, как цепом. Водичка  был  не  один.

Плечом   к  плечу  с  ним  дрались  несколько  солдат-чехов  из

различных полков,-- солдаты как раз проходили мимо.

     Швейк, как он позже утверждал, сам не знал, как очутился в

самой гуще и как в руках  у  него  появилась  трость  какого-то

оторопевшего зеваки (тесака у Швейка не было).

     Продолжалось  это  довольно  долго,  но  всему прекрасному

приходит конец. Прибыл патруль полицейских и забрал всех.

     Рядом  с  Водичкой  шагал  Швейк,  неся   палку,   которую

начальник   патруля   признал  corpus  delicti  /  Вещественное

доказательство преступления (лат.)/.

     Швейк шел с довольным видом, держа палку,  как  ружье,  на

плече.

     Старый  сапер  Водичка  всю  дорогу  упрямо молчал. Только

входя на гауптвахту, он задумчиво сказал Швейку:

     — Говорил я, что ты мадьяров плохо знаешь!

Похожие статьи:

Проза → СИДНИ ШЕЛДОН. ЕСЛИ НАСТУПИТ ЗАВТРА. Роман (начало)

Проза → АБЭ КОБО. ЖЕНЩИНА В ПЕСКАХ. Роман

Проза → ВИКТОР АСТАФЬЕВ. ПЕЧАЛЬНЫЙ ДЕТЕКТИВ. Роман

Проза → АРТУР ХЕЙЛИ. АЭРОПОРТ. Роман (финал)

Проза → СТИВЕН ЛИКОК. ГВИДО ГАШПИЛЬ ГЕНТСКИЙ. Рыцарский роман