Блоги

Поэт, поэт, ты вечный бог, покуда
Ахматовой сбываются стихи.
Но кто же ты, безумный раб стихий?..
Молитва - слово, а икона - чудо.
Слагай и пой: уж я-то не забуду
Твои слова, печали и грехи.

Я шла по следу - ты летел на крыльях,
Ты ветром был и чувствовал судьбу;
В немом порыве прикусив губу,
Как в зеркало, в твою глядела быль я,
Кричала я:" О гений, дай же крылья!
Не дашь? Тогда оставь печать на лбу".

Смеялся ты буранами в пустынях,
Но всё же оглянулся мне вослед...
Где нет пустынь и ветра славы нет,
Не видят люди ярких бело-синих
Полночных звёзд - холодные богини
С одним тобой беседуют, поэт.

Не выплыть мне...
Пытаюсь - "по - собачьи"
Из сил последних финиша достичь...
А если?..
Нет.
Ведь это только значит:
Уйти на дно и не решить задачи -
О чём пишу -
Не более, чем кич...

Хочу сказать,
Но все слова - шаблоны,
Что "перепеты" многие века,
Всё те же рифмы, термины, жаргоны,
Каких, считай, по свету
Миллионы,
Но чую я: есть скрытые...
Пока...

А может, бред?
Поверить бабке древней:
"Найти погибель иль вернуть секрет,
("Мокнувшись" в озерке, что за деревней),
Истока слов из филиграни, зерни,
Тех "петушиных"
От далёких Вед..."

Чтоб мир читать
Душою, а не зреньем,
Седьмое чувство отпустив
В полёт,
Изведав птицей
Вольности паренья,
(Отчаянье рискованной мишени),
Но не покинуть
Избранных высот...

Узнать
По млечным нитям судеб тайны
И волховать по рунам и тарО,
Вдруг,
Выделив прозреньем знак случайный
АлЕфом, Альфой,
Азмом изначальным,
Как суть Любви,
Несущую Добро...

И эхо -
Из грядущего,
Былого
Услышать, обращаясь к небесам...
Творить свою поэзию -
(Не слоган) -
От чистоты печали
И от Бога,
Глас Вещий
Разложив по голосам...

Пока борюсь,
На выдохе и вздохе,
Глотая с тиной водяную пыль.
Я вижу берег...
Плыть осталось крохи...
Ещё жива...
(Не так дела и плохи)...
Как плюс:
"Собачий" выучила стиль...

«А почему так сердце ноет?
Грехи, грехи, грехи, грехи...
Ковчег спасеньем стал для Ноя,
А не красивые стихи...»
(Ольга Иванова «Ivolga»)
А мне стихи – не дар, не вдохновенье,
Не мука сладкая при пламени свечи…
Они, как ветра легкое движенье,
С души сдувают пепел чувств в ночи.

С души сдувают пепел чувств в ночи
Болезненные, искренние строки…
Душа, ты умираешь? Так ведь? Не молчи,
Последней кровью уступая року.

Последней кровью уступая року,
Навек изломанная долгою борьбой,
Не опоздать к последнему уроку
Душа спешит строкою за трубой…

Да, мы – не пророки и мы не предтечи.
Мы просто владеем нюансами речи.
И даже любое капризное слово
Всегда нам легко покориться готово.

Пусть рифма трудна, темы все устарели,
Но мы извлекаем из древней свирели
Прекрасные звуки для встречных прохожих, -
Спешащих и разных, таких непохожих.

И мы заставляем их плакать, смеяться,
Задуматься, спорить, в душе улыбаться.
И жить им становится вдруг веселее.
Пишите, друзья, - не стесняйтесь, смелее...

Я что подумал: может быть не стоит
Внимать покорно звукам чуждой речи...
Зачем крушить нам давние устои?
"Мы не пророки, даже не предтечи".

Везде засилье массовой культуры, -
Душа черствеет, общество сгнивает.
Уютно жить в объятиях халтуры,
Но мало кто всё это понимает.

Тупой удар рождает узость мысли.
Суженье вен приводит нас к склерозу.
И вот уже в истории нет смысла,
Политика рождает все неврозы,

Поэзия становится невнятной,
Обилие рекламы просто душит.
Как дальше жить, - мне просто непонятно.
Скорей бы дождь, уж больно горло сушит.

Когда под утро зимушка-зима
накроет серебром заснувший город,
когда падёт на землю лютый холод,
оставив островки тепла – дома
с людьми и жизнью суетной и бренной,
когда еще всё дремлет поутру,
в квартире типовой, обыкновенной
семь нот затеют древнюю игру
на языке – одном для всей Вселенной...

И вот она – светла, легка, чиста –
мелодия – плывёт неторопливо.
Поверю: в мир волшебный и красивый
раскроет Вечность в этот миг врата...

Чья-то тайна трепещет
На натянутых струнах.
Не удержишь - сорвется...
И опять все с начала.

Вновь на кончиках пальцев,
Непослушных, безумных,
Чья-то нежность вздохнет -
Но и этого мало.

Безупречность изгибов
Мягко плавишь руками.
Раскаленные мысли
Разлетаются в хаос...

Эта сладкая мука,
Словно жадное пламя,
Заискрила в прищуре
И в улыбку распалась.

И удар за ударом...
Каждый вдох - новой нотой,
Каждый выдох - палитрой
Цветов и оттенков...

Снова кажется, будто
Ты ласкаешь кого-то,
А не просто играешь
На гитаре фламенко...

Фужер шампанским розовым игрист,
Как и ему, мне нынче полусухо…
Сыграй же что-нибудь, саксофонист,
Для сердца мне сыграй, а не для уха.

Змеится сигареты волокно,
Кривой каймой покачиваясь сизо.
И, целясь на футлярное сукно,
До блеска старым мастером облизан,
Со всхлипа начинает саксофон…
Ещё без звуковых ажурных кружев,
По-бабьи горький издаёт он стон,
Роняя звон в пивную зелень кружек.
Мелодия пахучий воздух рвёт.
Нацелено, по оголённым нервам
Она то нежит, то нещадно бьёт,
То будто тает в сумраке вечернем…
А саксофон плетёт созвучья строк,
И рвётся он из пальцев узловатых,
Как будто некий сказочный конёк,
Капризом чьим-то выгнутый горбато.

…Сосед мой вдруг заплакал без вины –
Так просто, беспричинно, без мотива.
Я тоже тронул щёки – солоны.
А кто-то засмеялся:
- Это к пиву.

Спешишь, заливистое лето,
Ты с пальцев тоненьких, как жизнь,
Стряхнуть остатки менуэта!..
Allegro!.. Тише... Allegretto...
Adagio... Остановись.

Клавира первые страницы...
Ты ошибешься сотни раз:
Маэстро сложен. Но, как птице,
Ни ошибиться, ни разбиться
Не боязно тебе сейчас.

Для смелости летящих в осень
Мне объяснений не найти.
Тебя мелодия уносит -
Куда, зачем? В ненастье, в просинь?
Неведомо... А ты - лети...

А ты - ищи первопричины,
Сердца разгадывай и сны,
Смелей!.. Andante... Andantino...
. . . . . .
Сентябрь. Бабьи именины,
И слез оконницы полны...

Но солнце сонно улыбнется
И оживит росу в траве,
Когда тебя погладит Моцарт -
Волшебный Моцарт, светлый Моцарт -
По белокурой голове...

Струны дрожат, пальцы по грифу
Носятся, в поисках стройного лада,
Льется легато, бьется о рифы
Статных аккордов мажорного ряда.

Скрыт исполнитель созвучным единством
Со сладкогласной гитарой своею.
Сердце пространной волною кружится,
Нотного танго гимнов Орфея.

Импровизация, ветер, свобода,
В перстах искусника будят восторг,
Слух затаив перезвоном гармоний,
Сея молвою придатки, как бог.

Как янтарного острова берег,
Обечайки гитарной изгиб.
Я в звенящее чудо поверил
И в лихие шторма не погиб.

Не страшны мне ни бури, ни рифы,
Если в струнном звучанье слышны
Возле пирса гитарного грифа
Крики чаек и шелест волны.

Будто плаваю в звоне упругом,
Не беда, что аккорды просты.
Стал мне остров спасательным кругом
В море грохота и суеты.

Я хочу, чтоб гитара звучала,
Душу трогая каждой струной,
Словно жизнь без конца и начала,
И ничто не случится со мной.

В печали скрипки, россыпи гармошки
Судьба дарила звонкие лады.
Но в бочке мёда застревала ложка
Густого дёгтя боли и беды…

А я всё пела… Отчего ж ты злилась?
Быть может, не строптивостью своей
Впадала я в опалу, как немилость,
И не просила робко: «Пожалей»…

Я голосила…В полночь. Безответно.
Не ноты песни. (Ты же не глуха?)..
И доживала вечность до рассвета,
А ты «латала» струны и меха…

Чего опять сыграешь, роковая?..
Уже не страшно… Честно… Tet-a-tet,
Я всё равно спою, пока живая,
Под реквием, «цыганку», менуэт…

Аккумулируй кусочки веры
В кончиках пальцев пассивной руки,
Чтобы распутать комочки нервов
И, натянув, намотать на колки.

Сильным зажимом на тонком горле
Стисни мелодию плача в баррэ,
Стон забивая живым аккордом –
Взрывом эмоций в постылой игре.

В песенных бедах своих героев
Мы нелюбовь отыграли сполна.
Вздерни же нервы смертельным боем,
Чтоб до кости резанула струна!

Фотографии старинные,
позы напряженные,
немного театральные,
всегда монументальные.
Шелка, уборы дивные,
меха и лица юные,
прекрасные, надменные,
давно уже умершие.
И судьбы предрешенные.
На вас смотрю я пристально
и знаю, что вас ждет.
Вкусили труд и славу,
и деньги, и удачу,
и горестей отраву.
И знали цену плАчу.
На сцене жили ярко,
а в жизни - как придется...
Кричали вам галёрки,
от взглядов было жарко...
Потом вас забывали,
как от свечей огарки...
Вы долго умирали,
и всё перебирали
себя в уборах дивных,
в шелках и горностаях,
в фальшивых бриллиантах.
Вот так, как я сейчас...
О чем вы вспоминали,
о чем вы сожалели,
чего сказать не смели -
не знает уж никто.
О, как люблю вас, бедных,
счастливых и несчастных,
оставивших навеки
шуршащие слова...
Вас нет. Но память
о вас еще жива...
Жива...Жива...Жива.

Синкопы клавиши слезами рассыпали
В битком набитом сизым дымом баре,
И падали сквозь пальцы пианиста
Они в стаканы с виски звоном льдистым

Волнуясь, о любви шептали баса струны,
О ночи страстной, душной и безлунной.
И сладость губ и расставанья горечь
Смычок выплакивал так обреченно...

Сомнения прогнать пыталась дробь ударных,
Но грусть скреблась металлом по металлу,
О медь тарелок - в крошево надежды,
Плыла в дыму истерзанная нежность,

Отчаянье и боль сплелись аккордом прочным,
Плескалось горе в горле золоченом.
Блюз тосковал, и саксофона соло
Изнанкой душу вывернуло снова.

Вновь из старых учебников эти полотна встают,
репродукции в памяти лучших картин Васнецова,
где сияет нам сказка и красок сверкает салют
и поистине дух образцовый.



Понимаю вполне, что налёт романтичности в них,
что былин идиллических там схематичны герои,
что история как заколдована, выверен миг
по волшебному курсу, в фольклорную рамочку встроен.



Но смотрю и сейчас я – во многом – на миф на холсте
своим прежним, влюблённым и детским, не умственным взглядом,
и могучие витязи – сердцу действительно те,
настоящего, древнего лада.



На побоищах славных, чьи усыпаны травы костьми,
где червонны щиты и стервятник над кудрями виснет,
мой остался восторг, и тот витязь – мой первый кумир,
из возможностей трёх выбирающий пагубу Истины.



Всё мне кажется, сила прапрадедов, их идеал
обязательно вселится в мальчиков русских, поскольку
где-то в чаще души щит их веры по-прежнему ал
и для милой своей оседлать они могут хоть волка

Всего весны сырая влага,
когда шуга, как из-под шага,
вдруг всколыхнулась, поплыла...
Всего земли сырая вьюга,
когда ни берега, ни друга –
одна шуга, одна ветла.



У ёлочек легки наряды.
Они с шугой толпятся рядом,
но в воду лезть им не с ноги.
И только мельницы ресницы
шуги умеют откреститься,
пуская струи и круги.



Шуми, шуми, жернОв ледащий,
шугая лешаков из чащи,
поскрипывая и дрожа!
Твои нарядные подружки,
зелёнки-ёлки-хохотушки,
узнают путь карандаша!



Возьмут и их, и зарисуют,
и вьюгу переадресуют,
приготовляя бег блесны,
и вы расстанетесь друг с другом,
свой замыкая сектор круга,
попав на холст сырой весны.



И я на мельницу взираю,
но не её сейвзгляд читаю
на полотняном берегу
Жуковского С. Ю., но муку,
сырую влагу, землю, вьюгу,
точнее – реку и шугу.

Вот такой натюрморт – это, сразу скажу, не по мне.
Вроде всё здесь на месте, объёмно вполне, не от схемы,
даже солнце блестит – очевидно, напротив, в окне, –
но об этой еде ни за что не напишешь поэмы.

Ах, зачем нам пытаются это подсунуть взамен
настоящих, восторженных персиков, слив, винограда?
Есть и белая скатерть, – но где этой скатерти плен,
где крахмальная корочка – или харизмы не надо?

Драпировка сухая – простите: увы, «не фонтан»,
в ней естественны складки, но выписана через силу,
без души, без события – в том её главный изъян.
А событие – если и вещь преподносят красиво.

Потому и от вазы стеклянной гармонии нет,
хоть прозрачна она, жёлтой груши бока нам доносит.
Ведь любви и внимания каждый достоин предмет
и частички тепла для вложения в образы просит.

Что, по-вашему, ваза? тарелки? – не образ? А чем,
извините-подвиньтесь, они на холстах нас пленяют,
если знает художник: у вещи свой собственный дзен,
то есть сущность души и прообраз кухонного рая.

А не знает – тогда он не может почувствовать соль
(или мёд) запотевших, зевающих всласть баклажанов,
и арбуз под ножом не хрустит и не скажет: «Изволь,
я на зубы согласен»: подделка он. Не для гурмана.

Ведь Машков написал не событие вещи, не рай, –
только тень, только отзвук, без вкуса и запаха. Это
имитация, проба сыграть в сотворенье предмета
из папье и маше. Ничего от него не желай

По картине Виктора Васнецова «После побоища
князя Игоря Святославича с половцами»

Русский витязь в чистом поле хладен, нем и недвижим,
и разрублена кольчуга жгучей пристрастью меча.
Пусть к тебе не зарастают наши пропасти во ржи –
даже я вот забежала с «новой рифмой» сгоряча.

Как испарина у смерти на маячащем виду,
как последнее усилье что-то выдавить из уст,
до слезы меня пронзаешь, битвы болестный недуг, –
ни к чему здесь будут пляски вычурных, игривых муз!

Это помню с детства крепко: Васнецовский чудный стиль,
русы кудри нежно вьются, без кровиночки лицо,
и лежат вповалку вои в долгом сне своём, без сил,
улыбаясь нараспашку перед Сыном и Отцом.

Что скажу на эту повесть в красках горьких и живых,
что скажу на эту муку, слаще коей нет уже?..
Русский витязь в чистом поле – это, может, и не стих:
толщу лет пронзивший вскрик мой с причитаньем на меже.

Предания о Люксембургском саде
всё длят свой сумрак светло-золотой,
и столько ностальгии в лёгком взгляде
художника – о Франция, постой!

Ты разбросала юбок шелком алым
горячей осени блаженство и хурму,
и ладные фигурки на бульварах,
и шляпок креп, соломку и тесьму.

У Менцеля Адольфа цвет – что воздух!
Он занесет в воспоминаний сень,
просыплет стук тележек, кленов звёзды
и бронзовой листвы прольет мигрень.

Пусть изумрудны блузки и щекочут
нам нервы, рассыпая смеха желчь, –
лукавых глазок длится многоточие,
и может ли кто длительней сберечь

воспоминанья?.. Золоти пошетты,
приподнимай цилиндры-котелки,
о Франция! Бульварных встреч сюжеты.
И листопада жёлтые мелки.

Я смотрю на картину – и знаю, о чем этот снег.
Он о марте, конечно, о том, что устал он и вымок.
И на фоне его задний двор то ль заводов, то ль клиник
чуть темнее, но, в общем-то, тоже коричнев и пег.

Это Павлова дело. Написано: Павлов С. А.
Как не он – кто ещё виноватее мог оказаться,
если между стеною и снегом ни тона дистанции
и участок сдавили колючек тугих пояса?

Так обычно обносят делянки соседних дворов,
и колючая проволока околючит и прочит
вас на вертел куда предпочтительней разных и прочих,
потому как не вы ли клиент городского угро?

Ах, простите, не вы? Тем занятнее дело с картиной.
У забора напротив убитый и скомканный вид:
не колючки на колышках – помесь калитки и дрына,
также тына, ворот, да и шифер сюда же подшит.

Я – смеюсь?! Да ну что вы! О том я, что вымок и слёг
этот март, этот снег потерпевшим фиаско обличием.
Декорации нет. Задний двор. Ничего необычного.
Просто шифер, калитка, ворота, снежок, ветерок.