Блоги

1.
Что у Саврасова заметили и чтут?
«Грачей», «Просёлок», «Радугу» и «Дворик».
А где-то рядышком негромко солнце льют
лазурные лучи в воздушном море.

Снега растаяли, и тихо после сна
дрожит, качаясь, веточка сырая –
так голос пробует отрочества весна,
и в этом тоже суть родного края.

Быть может, это слишком тонко и легко,
свободно слишком, хочется очнуться,
когда отчётливой структурою мазков
в нас сердце заставляют задохнуться,

глубокий вдох набрать, поднять глаза туда,
где столько русского и робкого простора,
где в рыхлом облаке небесная вода,
а в дремлющей реке – смех заговОра.

И собрала в соцветье свет ветвей,
прозрачных и туманных, свежесть утра.
И хочется смолчать о мягком волшебстве,
стволы укрывшем шёлком перламутра.

Не то здесь главное, а главное в воде:
она сквозит и чудится, как песня,
и в дальней рощице, и в новой высоте,
чьи струны вдохновенны и небесны.

Ей хочется пролить свои свирели в нас,
прочувствовать, как мы слабы и зыбки,
но отопьём живого солнца – и тотчас
распустят завязь первые улыбки.

И мы – бутоны этой ласковой воды,
паров и зяби, берега и луга –
тем светом склеены в смиренье наготы,
перетекая в музыку друг друга.

2.
Такие этюды писать и писать бы –
девичества утро, воздушные платья,
свеченье ветвей, их сплетение с песней
далёких просторов, грачиных созвездий,
размытую гамму мелодий весенних,
звучащих о свежести и воскресеньи,
лазурно- и светло-салатную супесь –
природы подспудные коды, по сути.

Весною женщина с корзиной
идёт размеренно и длинно,
и длятся в нас и посейчас
опущенные тени глаз.

Идут уверенно и твёрдо
по снегу лапотков аккорды,
и луж прозрачные озера
голубизну вбирают взора.

И эти избы и сараи
давно уже в себя вобрали
фигурку женщины с корзиной,
звучащую весной суглинной.

И тени длятся, протекая
туда, где речка голубая,
прозрачным светом налитА,
освободилась ото льда.

И почва влажная сюжета
голубизну вдыхает эту,
чтоб алым ситцевым подолом
весна согрела грусть глагола.

Пусть неподъёмная корзина
свинцовой гирей тянет спину,
пусть кислы и сыры от грязи
околиц глинистые бязи,

но никогда не умолкают,
минуя избы и сараи,
аккорды лапотков крылатых
по хляби той витиеватой.

Писал Весну – как Еву – Боттичелли.
Юнона выходила из воды,
и так по-итальянски глины пели,
когда из них весь мир задумал Ты.

В туниках призрачных несли себя прозрачно
три грации, и в лентах, и в венках.
Тобою мир был только обозначен.
Младенец спал о Чуде на руках.

И воздуха стена плыла из пены,
и свет столбом беспочвенно светил,
Иуда не замысливал измену.
Мир был открыт и полнокровно жил.

Средневековый. Галльский и тосканский.
С ракушками на голубом песке.
И Богоматерь сказывала сказки
в Своей не отшлифованной тоске.

И мы по сказкам жили, как по звёздам,
вели нас Лев, Телец, Единорог,
и Ариадна складывала гроздья
созвездий в свой папирусный кулёк.

Но совершенство было лишь в начале,
и Крестный Путь лежал в черновике,
и оттого, что мы в весну попали,
бежали слёзы щедро по щеке.

Отчего мне это так знакомо:
рытвины, задворки и просёлки –
русские пейзажные иконы,
свежести сырой скороговорки?

Где от влаги избы посерели,
где окошки – как лица наброски,
где размыты первые капели
и веснушек солнечные слёзки.

Будто это мне забор дощатый
проскрипел сольфеджио сугробов,
грязно-золотых, из рафинада,
чья лилейна мягкая утроба.

Будто это мне ручьи с поленниц,
из сенцов – дыхание телёнка,
будто это мне весна – соперница
по словечкам заводным и звонким.

Я хожу холстом по рыхлым дворикам
и читаю в ноздреватой вате
воробьиных таборов разборки,
шлёпанье утят по вязкой скатерти,

скоропись их лапок или клювиков,
крепкие мазки сермяжных веток –
никакой потери и докуки,
только марта свежие приветы.

Мифических зверей здесь валуны да мхи,
языческая тьма стрекочет из-под кочки.
Бежит-гремит волна бушующей реки.
И снега талый дух – в прозрачной оболочке.

Языческих снегов так проводы легки,
что не отпустишь сам – им повод затянуться.
Бежит-гремит волна бушующей реки,
и каждая весна – прологом революций.

Карельских финских дач червонные деньки,
но за опушкой уж и солнцу места мало,
и сколько тех коряг, овраги да пеньки!
Аж ведьмы с помелом шустрят куда попало.

Но снега талый дух ядрёней, чем духи,
языческих зверей выглядывают рожи.
Бежит-гремит волна бушующей реки!
У северной зимы свои права, похоже.

И потому, видать, и проводы легки,
что говорливый нрав у северной реки.

Чем поражает нас Юон –
его картины выразительны,
объекты – всласть изобразительны
и неопознан небосклон.

Ведь это март? Тогда куда,
скажи, ушли лучи стеклянные?
Не ярко солнце. Только пьяные
объекты облаков. Вода

и пар. Мороз и благодать.
Летят, как изо рта дыхание,
объекты облаков туманные,
и эн-эл-о-шна вся их стать.

Так что писал Юон? Снегов
чуть ноздреватое движение?
Воды подснежное скольжение?
Броженье счастья и любовь?

Иначе отчего летят,
как реактивные ракеты,
стволов стремящихся сюжеты
и так космичен их азарт?

Иначе отчего размах
в селе приобретают улицы
и за окном изба волнуется
грудей сугробами? Сама

тропинка прямо под уклон,
заборы утонули, всадники
отбрасывают тень, лошадки
мохнатогривые зело,

собака увязалась вслед,
и всё летят, летят, постреливая,
берёзы вверх скользящим веером
широких крон, вобравших свет.

Что значит март! У самого крыльца
дорога – в талой грязи, по копыта,
но от весны не оторвать лица –
всё солнышком и тенями облито.

Сугробы киснут, бродят от воды,
сползает снег с расплавленных пригорков,
весь ноздреватый – ямочки, следы...
И высота подкрашена легонько

лазурью светлой. Дроги сели вглубь,
и лошадёнка ждёт (не распрягали),
и ветер острый, свежий скатит с губ
своё «Вес-на-а-а...», свободой обжигая.

Смущённы обнажённые стволы
у тёсаного домика в два сруба,
весны не правомочные послы.
И окна их осматривают скупо.

Ещё навеса не оттаял скат,
под елями бела ещё перинка,
ан, чувствуется: здесь хозяин – март,
суфле сосулек с солнечной начинкой.

Художник рисовал портрет, он выводил его мазками
Запечатлел мой силуэт, своими тихими шагами
Он рисовал, а я устал, я мыслями устал ей богу
Ведь он судьбою помогал, а я сидел один с собою

Прошло уж много, много лет, и все уже в тумане снова
Но тот далекий силуэт, напомнил мне себя у дома
Когда в траве, играла ты, своими тихими шагами
Так и художник рисовал, меня неспешными мазками.

Фактура у Архипова – молодка,
а не красотка. Разница крепка.
Забористо-перчёная солодка
как корешок для дальнего броска.

Хоть «Девушкою» названа, но баба
самой истошной женскостью своей.
Способна взять идальго на арапа,
пока грудной напев и формы – с ней.

Открыта шея. Рукавов не видно –
исподнее? Но почему алО?
Как символ простоты и плоти быта –
косынка сзади стянута узлом,

улыбка белозубая сверкает,
не губы – сахар, щёчки – сам налив.
Зелёное с червонными мешает
художник, вожжи красок отпустив.

Архипов?.. – лёгкость одичания,
подолов алых карусель,
и ничего необычайного,
а в сердце кружатся досель...

Архипов?.. – избы, бабы, снопики,
лузга подсолнечная, блажь,
и солнышко бодает лобиком,
загар сметанкою помажь.

Ну, что здесь тайного, сокрытого,
чего не знали до поры?
Палитра просто радость выдала,
шальную праздничность игры.

Не остановлено кружение,
платков и юбок киноварь:
движение, опять движение!
Пляши, душа, шали, взыграй!

Какая баба – колорит, экспрессия!
Сто лет ей быть такой же молодой,
как в эти пятьдесят. Сама поэзия –
под Голиафа мощною рукой, –

матёрая поэзия, рязанская,
исполненная тела и огня!
И доброта её, такая бабская,
пучком морщинок смотрит на меня.

В свекольных щёчках плавает улыбки
ромашковый, чуть сахарный цветок,
и грудь скользнула сквозь рубашку рыбкой,
бедово обнажаясь на вершок.

И ноги крепки – репки, да и только!
И руки – словно с поля бураки,
и жизни бьют бунтующие токи,
и носятся пунцовые платки.

А краски под хмельком пустились в плясы,
влетели всей палитрою на холст
зелёным фартуком, и пёстрым опоясом,
и ситцевыми кралечками роз.

И нет Архипова душевней в передаче
и бабской удали, и русской красоты
простой крестьянки. Так горит калачик –
окошек наших вечные цветы.

Иероглиф..ты строка чужая
Воздаянная солнцем и песком
Ты буква из далекого из края
Где говорят и пишут лишь на нем

И ворон тот, что пишет тихим знаком
Мне незнаком, но на большой Земле
Где умирая ищем покаянья
Придет и он за мною в синеве.

О какое же умиление,
умирание, умирение,
бальных пачек запечатление,
голово- и снегокружение...

О какое же первородство,
безрассудство и превосходство
в этой замети лётной, мятной
с синей корочкой ароматной...

А позёмка-то – как с картины,
той, где пачки и балерины,
той, где цыпочки пируэтны
и скользящи, легки, победны.

Знай-ка, музыка, свою силу!
Вон как скрипка заголосила –
так чтоб волосы, плечи, пальчики
ускользали в воздушном вальсе

мягким шелестом осторожным,
в фуэтэшные вихри брошенным,
русым локоном, нежным плечиком,
сонной силой нечеловечьей,

подсознанием, утром-раннием,
умолканием, чарованием,
выливаньем себя в снега. –
Вот что синее у Дега.

Кулисы. Падуга*. Подзор**.
Жизель, лови букет!
Явился пагубы позор
клеветникам на свет.

И ветви – вверх, к колоснику***.
Аплодисментов полк.
Я от себя не убегу,
пока струится шёлк...

На самом деле я – Жизель.
А неуклюжа – что ж!
Слегка расплылась акварель,
и накрывает дрожь.

Невидима себе сама,
от музыки скольжу с ума
и, обнимая въявь мечту,
цветком на падуге расту.

«Forte» из тысяча шестьсот тридцать девятого...
Портрет в берете. Тридцать ему.
Усы, манжеты, бархатная блуза.
Всё сбито, собрано, но так декоративно,
Что будущее видишь лишь в глазах!
И невозможно перейти страницу.

Заходишь в дом к нему.
На каменные плиты становишься
И чувствуешь неровность материала,
Потом вперёд, по тёмной лестнице,
Разглядывая стены, на ощупь – ткань
(Что чуть ли вам не шёлк!),
Идёшь в простор приземистый, к камину.
Ах, что за день февральский в Нидерландах!
Яснее ясного зима в своих правах.
И даже по углам – чуть в изморози стены.
Но света много. Арочные окна,
Полупрозрачные, в свинцовых переплётах,
С каймой по контуру витражного стекла,
Льют свет дневной широко, полно, мощно,
Как будто отвечают на огонь
Объёмного старинного камина.
Как хорошо! И запахи, и звуки,
И свет дневной февральской лессировки –
Всё предвещает погруженье в тайну,
Общенье с Мастером и вызов бытию.

– Что Вы хотите?
– Жду от вас портрета.
И вдруг умолкли, каждый о своём.

Портрет у Мастера... Явление итога
Прожитых лет в дорожной кутерьме,
Когда дорогой стало чувство долга,
Которое приводит лишь к суме
И нижней точке параболы движенья?
Но мучает подъём и крутизна.
А ты куёшь всё звенья, звенья, звенья,
Чтоб ненависть к цепи своей узнать!

Спокойные движенья за мольбертом.
Высокий лоб, нахмуренные брови
И борода не с первой сединою
Как знак удивленья – «от чего?»
В Европе уже знали Марка Поло,
Уж он-то видел небо на Востоке
И каково под звёздами лежать,
Осознавая нетекучесть лет.
И седина, конечно же, оттуда.
Там друг погиб, там, встреченный «иудой»,
В степи лежал. И очень надо встать!

Вот шрам над глазом, и ещё один,
И рядом. Как быстро всё у юных зарастает
И прячется за розовой полоской,
Лишь выдавая юности угар.
А ранние залысины на лбу
Скорее не от философских мыслей,
А как следы невидимых погонь.
Она бежит, а ты догнать не можешь!
И долго бродит в жилах этот гон.
Вперёд, вперёд!
Вот скорбность рта под щёткою усов,
Но здорово, что это не угрюмость,
Там спрятан шрам за тяжесть точных фраз.
Хотя углам привычна и улыбка...
Горбатый нос бретёра, дуэлянта,
А может, и злословного поэта,
Который ценит яд и алкоголь...
А вот в глазах тревоги не заметишь.
Всё спрятали морщины и круги
Да по-татарски вскинутые брови.
Лишь тихая ирония струится
И вызывает беглую улыбку.
Над чем? Над кем? А может, над собой?
Над тихим гнётом небанальных дней,
Чужих судеб, исчёрканных разлукой,
Предательством? Уж этого хватало!
Не отстирать испачканных платков.

А может, это хохот над Судьбой?

Ах, что за день февральский в Нидерландах...

Солнце упало на берег,

Золотом залило лодки.

«Вид из окна в Танжере*» –

Вид из окна в Красноводске.



Женщина вслед смотрит утром –

Радость от утра всё ближе.

Всё это было. Как будто

На площади, в старом Париже.



В полдень, под солнцем взвиваясь,

Горы взывают к Богу.

Кажется, что жила здесь

Кисть пламенная Ван Гога.



Ветров ночное всезвучье

Похоже на стоны органа.

Арльское* неблагополучье

Под звёздами Туркменистана.



1979



* Картина Анри Матисса из

его марокканского триптиха

(вместе с «Зора на террасе» и

«Вход в казба»). Танжер –

крупный портовый город в

Марокко.

** Арль – город во Франции на

берегу реки Роны, где был

самый продуктивный период

творчества Ван Гога.

От чистого сердца, простыми словами,
Давайте, друзья, потолкуем о маме.
Мы любим ее как хорошего друга,
За то, что у нас с нею все сообща.
За то, что когда нам приходится туго,
Мы можем всплакнуть у родного плеча.
Мы любим ее и за то, что порою
Становятся строже в морщинках глаза.
Но стоит с повинной прийти головою -
Исчезнут морщинки, промчится гроза.
За то, что всегда, без утайки и прямо
За то, что всегда без утайки и прямо
Мы можем доверить ей сердце свое.
И просто за то, что она - наша мама,
Мы крепко и нежно любим её.(L)

Ах, детство!
Мне, как водится, хотелось
Во свеем с мальчишками
Быть наравне.
Но папа с мамой
Не ценили смелость:
«Ведь ты же девочка!» -
Твердили мне.
«Сломаешь голову,
На крыше сидя.
Бери вязанье
Да садись за стол».
И я слезала с крыши,
Ненавидя
Свой женский, «слабый»,
Свой «прекрасный» пол.

Ах, детство!
Попадало нам с тобою -
Упреки матери, молчание отца...
Но опалил нам лица ветер боя,
Нам ветер фронта опалил сердца.

«Ведь ты же девочка!» -
Твердили дома,
Когда сказала я в лихом году,
Что, отвечая на призыв райкома,
На фронт солдатом рядовым иду.
С семьей
Меня отчизна рассудила -
Скажи мне, память,
Разве не вчера
Я в дымный край окопов уходила
С мальчишками из нашего двора?
В то горькое,
В то памятное лето
Никто про слабость
Не твердил мою...
Спасибо, Родина,
За счастье это -
Быть равной
Сыновьям твоим в бою!

            Юлия Друнина

Елку новогоднюю
Дедушка принес.
(Он был просто дедушка,
А не Дед Мороз).

Нужно выбрать место,
Где поставить елку,
Нужно сдвинуть кресло,
Переставить полку.

Елка слишком высока -
Достает до потолка.

Это для Андрюши
Украшают елку.
Дедушка повесил
Золотую пчелку.

- Нет, — сказала мама,-
Тут повесим стадо.
Я же лучше знаю,
Что ребенку надо.

- Ой! — кричит соседка
Галя, комсомолка.-
Ни одной хлопушки!
Разве это елка?!-

Мама от волненья
Встала на рассвете -
Бабочку забыли
В золотом пакете!

На руках у мамы
Перед яркой елкой
Маленький Андрюша,
Мальчик с белой челкой.

Вот бегу соседки,
Мамины подружки.
— Погляди на елку!-
Все кричат Андрюшке.

В комнате веселье,
Там полно народа.
Он один спокоен:
Мальчику полгода!

Но зато в восторге
Галя-комсомолка:
— Начинаем танцы!
У Андрюши — елка.

            Агния Барто

Нет, не портреты предков в вензелях
Хранят они, семейные альбомы.
Родители мои — учителя.
И потому семья у нас огромна.

Все поколенья их учеников!
У мамы — сотни сыновей и дочек,
Да трое нас (приученных легко -
Ничем не выделяться среди прочих).

Вот первый выпуск — снято до войны...
Урок отца (пока не стал солдатом)...
А этот класс у солнечной стены —
Одни девчонки! — это наш десятый.

В альбоме — стая Первых сентябрей,
За ними — пионеры машут с палуб...
А мама все печальней и добрей
Глядит со снимков выпускного бала.

Взрослеют дети — время-то течет...
И письма пишут ей из дальних далей,
И фото шлют — как матери отчет:
Какими были и какими стали.

Вот память тех, кто приезжали к нам, -
Полковники, врачи, актеры, судьи...
Их мама знала всех по именам,
По их талантам, и сердцам, и судьбам.

Родные ей, они и мне близки.
Счастливый мамин век
Недаром прожит:
Любимые ее ученики
В большом и главном
На нее похожи.

С тех пор как нет ее,
Остались мне
Их преданные, крепкие объятья
И это чувство -
Что по всей стране
Так много у меня сестер и братьев

            Эмилия Бояршинова