ОДИН РАССКАЗ. ПРОДОЛЖЕНИЕ 5

nirvana Авторская проза 26 июня 2011 Рейтинг: +4 Голосов: 4 1798 просмотров

Мих. Лимаренко

 

 

 

 

                                                                                  Светлой памяти СССР посвящается.

 

 

                                              

 

 

 

 

 

 

 

 

                                               ОДИН РАССКАЗ

 

                                                  

 

 

 

 

                                                 Продолжение 5

 

 

   Неестественно радостные и гостеприимные хозяева встречали гостей с распростёртыми объятиями. Скромно принимали подарочные свёртки, пакетики и конверты, приглашали всех к столу; но не успевали уделить должного внимания одной порции гостей, как появлялись следующие, а прибывшие ранее уже успевали рассредоточиться по подворью живописными группками. Одни курили, другие с повышенным вниманием изучали цвет и размер люцерновых грядок, некоторые обсуждали поведение Рэкса, окружив вконец издёрганного пса полукольцом в углу огорода; слонялись бесцельно вокруг дворовых построек, заглядывая во все открытые и закрытые двери и окна; выходили с отрешенным видом за ворота на улицу и, постояв немного там, опять неспешно возвращались во двор.

   Несмотря на отчаянные усилия хозяев, за стол почему-то никто не садился, и начинало казаться, что застолье не завяжется уже никогда.

   Всё уладил быстро и наилучшим образом всегдашний тамада – Владлен Сорокин. Орудуя направо и налево своими диспетчерскими жестами, он мигом рассадил гостей, которые, сначала уступая дорогу, а потом и отталкивая друг друга, ринулись за стол и прямоспинно уселись на покрытые клеёнкой скамьи, скромно улыбаясь и держась обеими руками каждый за свою тарелку.

   Молодоженов посадили в центре длинной стороны стола, напротив ящика со спиртом, а посредине между парами восседал шофер-шафер Сенька. Он тут же занялся своей прямой обязанностью – с помощью резинового шланга, опущенного одним концом в отверстие, разливать из ящика по стаканам спирт.

   Все выпили «по первой» за здоровье молодых, забыв в тожественной суете о тосте. В сопящей тишине зазвякали вилки, затрещали пропаренные гусиные суставы, заскрежетали ложки о жестяные борта консервных банок и весело залепетали ручейки немедленно наливаемой «второй». Застолье начинало входить в своё привычное русло.

   Самсон провозгласил тост, с упоминанием счастья, здоровья, долгих лет жизни и мирного сосуществования. Все выпили опять, и снова зазвенели вилки и тарелки, но уже громче, увереннее и нахальнее. Шум голосов тоже креп и ширился, перерастая в плотный, многотембровый предобвальный гул. Кто-то крикнул: «Горько!». Клич подхватили, всхлопнули в ладоши, и – завертелось, зазвенело весельем, засверкало улыбками пёстрое свадебное колесо…

   Июльское солнце в ту субботу спряталось за заводскими корпусами под звуки «Красного сарафана» и крики «Горько!».

   Когда стемнело, и веселье уже хотело перевалить через свой пик, наконец-то прибыл заказанный фотограф. Фамилия фотографа была Светлов, но фотосъёмки он производил только в темноте, поскольку страдал врождённой светобоязнью.

   Недуг свой он называл исключительно по-научному – «фотофобия» – и считал профессиональным заболеванием.

   Процедуру фотографирования все знали, и гости высыпали из-за стола, торопливо вывёртывая лампочки под крышей навеса и гася окурки. Любой источник света мог вызвать у Светлова приступ фотофобии, который по симптоматике ничем не отличался от приступов бешенства.

   В темноте все выстроились перед камерой. Молодоженов посадили на стулья в центре, родителей поставили сзади, а остальные разместились вокруг веером. На переднем плане уложили тех, кому стоять было уже тяжело.

   Светлов накрылся чёрной накидкой и приглушенно сообщил:

   — Смотреть сюда. Считаю до трёх.

   Все уставились в темноту, где неясно белела только лампа фотовспышки. На счёт «раз» вспышка сработала – коварный творческий приём Светлова, который все знали, но привыкнуть никак не могли – и, под общий вздох облегчения, процедура фотографирования завершилась.

   Фотографу заплатили, сунули в кофр «за здоровье молодых» бутылку водки, кусок гуся и тарелку «оливье» и проводили до калитки.

   Зажглись лампочки, зазвенели стаканы, брызнул мажорами аккордеон – свадьба продолжала свой полёт, теперь уже в ночи. Дальнейшее присутствие молодоженов было необязательным, и они, в сопровождении доброжелательных напутствий гостей, разошлись по домам.

   Леонид и Фира почти сразу же забылись сном на новеньких крахмальных простынях с вензелем «МПС» (Сенька Фекальман умудрился-таки изрядно накачать молодых Зуёвых спиртом), а Владимир с Ларисой ещё долго шушукались, сидя на своём супружеском ложе и перебирая подарки.

   Очень понравился столовый сервиз на двенадцать персон. Он состоял из шести глубоких и шести мелких тарелок. Тарелки были с золотым ободком и узором из двух переплетающихся синих буковок «ОП».

   — От папы, — расшифровала Лариса, осторожно трогая узор кончиками пальцев. – Мне ж теперь, наверное, нужно называть Самсона Блюминговича папой? Да, Вовик?

   -Чёрт его знает, — неуверенно отреагировал Владимир, разглядывая красивую бронзовую статуэтку, которую принёс в дар Елисеев.

   Статуэтка была внушительных размеров и представляла собою пышнотелого ангелочка, держащего в руках витиевато закрученную ленточку. По ленточке кто-то крепко прошелся напильником, стирая надпись, но текст угадывался: «Покойся, милый прах, до солнечного утра». Владимира смущало то, что статуэтка никак не хотела стоять или лежать в приличной позе, а упорно падала и переворачивалась ангельским задом кверху.

   — Это должно висеть, — подсказала Лариса. – Вот, видишь, здесь и дырочки специальные сделаны.

   Куда повесить ангелочка решили придумать завтра.

   Следующий, попавшийся под руку, подарок – книга – произвёл на молодоженов такое сильное воздействие, что на остальное они просто не обращали внимания до самого утра, когда и заснули под крики третьих петухов и последних гостей. Книжку подарил Колька. Была она совсем тоненькая, потрёпанная, с грифом «Для служебного пользования». Книгу написал какой-то Энгельмарк Бернфрейд, и называлась она «Эксплуатация пениса»…

 

   Самсона всю ночь мучили кошмары. Снилась всякая мерзость, гнусная и душепротивная, совершенно не поддающаяся запоминанию, но удивительным образом переплетающаяся с действительностью.

Ночные монстры принимали самые невероятные и жуткие формы и обличья, разговаривая при этом голосами гостей, наливая водку и произнося здравицы в честь молодых; а то душили Самсона липкими, вонючими щупальцами или вспарывали окровавленными клыками живот и выедали требуху.

   От невозможности определить, где – сон, а где – реальность, было особенно страшно. Проснуться и разогнать сонный кошмар тоже не получалось – по воскресеньям будильник, встроенный в пролетарский мозг Самсона, не срабатывал. Оставалось одно:      маяться в этой неопределённости между явью и сном, или, проще сказать, в бреду, до тех пор, пока организм сам не обретёт способность воспринимать действительность под воздействием величайшей потребности – опохмелиться.

И только тогда, когда искристое летнее утро загнало остатки душной июльской темноты в сад к Задонцу, выпило росу с грядок и, тщетно попытавшись слизать ветерком пот со лба у Самсона, уползло вместе с тенью под навес – ночные страхи испарились.

   Морды жутких поганцев исчезли, и голоса обрели своих реальных, но пока ещё невидимых, хозяев.

   — Вот. Точно такие же. Может, чуть-чуть поменьше и – белые. Ну, и шляпка круглее, — Самсон узнал голос племянника. — Мы их школьниками собирали. Помнишь?

   — Чё ж не помню, — отвечала, судя по голосу, «тётя-Мотя». – По центнеру с класса, коровам скармливать. У меня мать на ферме работала, так, говорит, жирность молока от них повышается.

   — И на лекарства тоже хорошо, — продолжал племянник. – К примеру, если заварить, то пьют и от язвы, и от поноса, и от запора.

   За столом замолчали. Звякнуло стеклом о стекло и забулькало. Кто-то смачно крякнул.

   — Это если сушеные, — Юлий захрустел огурцом. – А если на водке настоять или, скажем, на самогонке, то настойка целебная выходит. Там уже растираться надо. Если радикулит или прострел какой. Ну, и ещё от экземы или лишая – тоже смазывают.

   Племянник помолчал и добавил:

   — Только не помогает, — и, ещё помолчав, уточнил: — Ни от чего.

   Самсон оторвал тяжелую голову от стола, стёр ладонью со щеки что-то прилипшее и с трудом разомкнул веки. Оттого, что уснул он, оказывается, за столом, стало немного легче. Напротив сидел племянник Юлий в обнимку с «тётей-Мотей». Они с интересом рассматривали гриб, который племянник вертел в руках. Гриб был церулеумно-карминной расцветки, с черной бахромой вокруг шляпки на хилой туберкулёзной ножке.

   — Ну, и что? Сильно повышается? – прохрипел Самсон, поддерживая разговор.

   Родственники оживились.

   — О! Дядя Самсон! С добрым утречком! Наталья, наливай!

   Самсону срочно наполнили рюмку.

   — Вот – нашел! Пошел помочиться, понимаешь, по малой нужде и – нашел! – Юлий ткнул гриб Самсону под нос. – У соседей через дорогу. Там их навалом.

   — Какая мерзость, — Самсон отстранил руку племянника, выпил водку и протянул рюмку «тёте-Моте», оказавшейся на самом деле Натальей, для повтора. – Так сильно, говорю, повышается?

   — Что повышается? – не поняла Наталья и плеснула в рюмку сверх всякой меры, увлекшись созданием заинтересованности во взоре.

   — Ну, жирность молока. Если корову грибами кормить? – уточнил Самсон, вытирая облитую водкой руку о скатерть.

   — А-а! – Наталья звонко рассмеялась, радуясь своей сообразительности. – А кто ж его знает – повышается она или понижается. Не хочут коровы те грибы жрать, хоть убей!

   — Даже с силосом, — добавил племянник и посмотрел на гриб уже менее уважительно.

   — А всё почему? – Самсон опорожнил рюмку и поставил её на место, прижав к столу указательным пальцем. – Потому, что насильно мил не будешь. Это – раз. А, во-вторых, грибы эти не то что жрать, а и нюхать нельзя.

   Самсон многозначительно поднял указательный палец вверх, освобождая горловину рюмки:

   — Наливай.

   — А почему же и – нюхать? – неподдельно удивилась Наталья и налила всем троим.

   — А потому, — Самсон выпил, достал папиросу, прикурил от протянутой Юлием спички и выпустил облако дыма. – Потому, что может наступить окончание жизни.

   Племянник подозрительно покосился на гриб, повертел его ещё немного в руке и, понюхав, с сожалением выбросил, а Наталья уставилась на Самсона круглыми глазами, не донеся рюмку до раскрытого рта. Ей именно сейчас стал ясен смысл фразы: «Окончание следует», которой заканчивалась повесть, прочитанная когда-то в журнале «Красный черноморец», о безответной безраздельной любви мичмана к младшей дочери старшего лейтенанта на среднем сейнере.

   Довольный произведенным эффектом, Самсон огляделся. После выпитого способность смотреть и видеть начала постепенно восстанавливаться.

   Разгромленный и безоговорочно капитулировавший праздничный стол производил гнетущее впечатление, но для похмельного мародерства представлял солидный интерес. (Правда, один угол стола съехал в сторону, соскользнув с кем-то опрокинутой клетки, и там хозяйничали шустрые кролики, поедая остатки овощных салатов).

   Грядки люцерны были безбожно истоптаны пьяной ордой гостей, а забор сломан во многих местах – по домам, очевидно, расходились кратчайшими путями.

   В крайнем проломе застряла тачка с Мефодием. Передняя стенка, вместе с длинной ручкой, пропала в известном направлении – извилистая борозда уходила по огородам в сторону Юбилейной. Мефодий сидел в тачке и, примостив на коленях аккордеон, отковыривал ногтем запавшие клавиши.

   — О! Музыка! – оживился Самсон. – Мефодий! Рули сюда – опохмелимся! – Самсон подмигнул племяннику и добавил почему-то: — Помирать, так с музыкой!

   — Дышло, понимаешь, оторвали, — пожаловался Мефодий, усаживаясь за стол. – И инструмент что-то не то. Слышишь? – Мефодий растянул меха. Раздался предсмертный хрип болотной выпи.

   — Ля первой октавы не выключается, — объяснил Мефодий и добавил: — И ля-диез.

   — Ляди есть – ума не надо, — скаламбурил Самсон. – Наталья, налей композитору.

   Выпили. Юлий вызвался починить аккордеон, бережно приняв незнакомый предмет из рук Мефодия. Налили ещё.

   На крыльце своего дома появился заспанный Пётр. Он смачно зевнул, потянулся и направился к столу.

   — Что, алкаши? С утра пораньше? – поинтересовался он, подходя к сидящим.

   — На то и праздник, — отозвался Самсон. – Присоединяйся.

   — Ты ж знаешь – я не пью, — Пётр уселся рядом с Самсоном. – Разве что символически.

   Пётр выпил со всеми «символическую», а затем, со словами: «За вами ж не угонишься», ещё две и полюбопытствовал, обращаясь к Мефодию:

   — Что? Техника отказала?

   — Да вот, — Мефодий сдвинул плечами. – И тачка тоже. Домой не довезли… Дышло оторвали…Одно к одному…Тачка – ладно, а вот инструмент… Ля, понимаешь, и ля-диез…

   — Ничего. Починит, — подала голос Наталья. – Он у нас рукастый.

   Все замолчали и сосредоточили внимание на процедуре ремонта.

   Юлий уже успел снять какую-то перламутровую крышку и ажурную бронзированную решетку и теперь орудовал в недрах аккордеона, запустив туда по локоть руку.

   — Дядя, у вас на хозяйстве плоскогубцы имеются? – спросил племянник. – Или что-нибудь такое. А то тут…

   — Гвоздодёр подойдёт?

   — Годится, — Юлий одобрительно кивнул и попросил Наталью: — А ты подержи гармошку. Ага, вот так. Туда – сюда. А то не слышно.

   По сравнению с последующими звуками, которые Юлий извлекал из аккордеона с помощью Натальи и гвоздодёра, крик болотной выпи вполне сошёл бы за малиновый звон серебряного колокольчика.

   В округе завыли собаки.

   Мефодий страдал, но процесс не останавливал в силу своего характера – надежды на лучшее питали его ещё с глубокой юности.

   Когда аккордеон вдруг замолчал, все облегченно вздохнули. Наталья засуетилась – наливать.

   — Держи, — Юлий ткнул инструмент Мефодию и кинул гвоздодёр под лавку. – Уже не клинит.

   Пока Мефодий впрягался в лямки «Weltmeister»а, Юлий провозгласил тост:

   — Давайте поднимем наши гранёные бокалы за великую и нестираемую грань между городом и деревней и нашей славной музыкальной интеллигенцией.

   Все, кроме Мефодия, радостно выпили. Мефодий растягивал меха аккордеона и, нажимая на клавиши и кнопки то поочередно, то на все сразу, прикладывал ухо к инструменту и сосредоточенно прислушивался. Аккордеон дышал мощно, ровно и глубоко, как хорошо тренированный спортсмен, но звуков не издавал.

   — Не напрягайся, дядя, — ни к кому не обращаясь изрёк Юлий, обсасывая и время от времени разглядывая на свет селёдочную голову. – Теперь им только самовар раздувать.

   — Как это? – спросил Мефодий голосом тени отца Гамлета.

   — Простым каком, — объяснил Юлий. – Туда – дрова, сюда – труба, и погнали! Это тебе не сапогом. Самовар есть?

   — Нету, — почему-то соврал Мефодий.

   — Да-а? Ну, брат, даёшь! Ну, ничего. У меня свояк в Туле. У них там тоже завод, типа вашего. Ну, не то, конечно. Меньше и прочее… Понял? Так он мне мигом. Тульский самовар – это ж песня! Сделаем… Письмо–бандероль. Свояк, мол, выручай. И – всё путём… Свояк, всё-таки.

   Юлий выплеснул водку из рюмки в рот и, по своему обыкновению, вдруг резко сменил тему, обращаясь к Самсону:

   — Поехали в Чужаки!

   — Куда? – не понял Самсон.

   — На историческую родину, — уточнил Юлий. – Колхоз «Искра».

   — Что, прямо сейчас?

   — Ну да.

  — А сколько время?
 

   — Половина, — подал голос Пётр, взглянув на часы.

   Самсон тупо посмотрел на Петра и понятливо кивнул, уронив подбородок на грудь. Потом решительно мотнул головой и хлопнул ладонью по столу:

   — Наталья! Наливай «на коня»!

  «Коней» хватило бы на добрый, хорошо укомплектованный эскадрон, и когда все пьяным стадом пошли прощаться с Изабеллой, до Чужаков было уже не долгих двести километров, а каких-нибудь пять – шесть вёрст…                                      

 

 

 

 

                                       

 

 

 

 

 

                                                 Продолжение следует

 

 

 

 

 

Похожие статьи:

Авторская прозаОДИН РАССКАЗ. ПРОДОЛЖЕНИЕ 2
Авторская прозаОДИН РАССКАЗ. НАЧАЛО
Авторская прозаОДИН РАССКАЗ. ПРОДОЛЖЕНИЕ 3
Авторская прозаОДИН РАССКАЗ. ПРОДОЛЖЕНИЕ 4
Авторская прозаОДИН РАССКАЗ. ПРОДОЛЖЕНИЕ 1
Комментарии (2)
Vilenna #
17 ноября 2012 в 11:56 Рейтинг: +1
Славянская душа гулять умеет! Помню я свадьбы своих подруг - сон в салатах, потеря нижнего белья во время танца, песни в разноголосье с разных концов стола, да так громко, что и не понимаешь кто о чем поет. И обязательно ДРАКА! Это как правило. Сидишь, смотришь на все это веселье и...., тихонько уезжаешь домой. Плохо не пьющему - скучно. А вот мою свадьбу назвали не интересной. Было более 300 человек, я уже даже не помню точно, может больше, помимо родственников и знакомых, а еще знакомых тех самых знакомых, сотрудники и мои, и мужа и родителей.... Гуляли двое суток и никто не подрался. Вывод сделали - ненормально!..... И о чем это я? Ах, да, пишу комментарий. Реально - поверила и увидела, от чего и все выше сказанное))))
Юрий Леж #
20 января 2013 в 15:22 Рейтинг: 0
Немного возражу Vilenne:
Реально - поверила и увидела, от чего и все выше сказанное))))
я и поверил и увидел утреннее похмелье, но сама свадьба получилась очень уж короткой, какой-то скомканной, что ли? Сели, выпили - утро, похмелье. Примерно так.
Из "запятых" нашел только
И только тогда, когда
здесь, думается, "тогда" просто лишнее.

Свежее в блогах

Они кланялись тем кто выше
Они кланялись тем кто выше Они рвали себя на часть Услужить пытаясь начальству Но забыли совсем про нас Оторвали куски России Закидали эфир враньём А дороги стоят большие Обнесенные...
Говорим мы с тобой как ровня, так поставил ты дело сразу
У меня седина на висках, К 40 уж подходят годы, А ты вечно такой молодой, Веселый всегда и суровый Говорим мы с тобой как ровня, Так поставил ты дело сразу, Дядька мой говорил...
Когда друзья уходят, это плохо (памяти Димы друга)
Когда друзья уходят, это плохо Они на небо, мы же здесь стоим И солнце светит как то однобоко Ушел, куда же друг ты там один И в 40 лет, когда вокруг цветёт Когда все только начинает жить...
Степь кругом как скатерть росписная
Степь кругом как скатерть росписная Вся в траве пожухлой от дождя Я стою где молодость играла Где мальчонкой за судьбой гонялся я Читать далее.........
Мне парень сказал что я дядя Такой уже средних лет
Мне парень сказал что я дядя Такой уже средних лет А я усмехнулся играя Словами, как ласковый зверь Ты думаешь молодость вечна Она лишь дает тепло Но жизнь товарищ бесконечна И молодость...